b000002172

родной стихіи, можетъ-быть, невидимо прозябали тЪ ростки, которые послЪ сказались въ явленіяхъ изумительныхъ и большого значенія. Но эти «чудаки» были и въ глазахъ своихъ собствен- ныхъ и нашихъ «люди серьезные», а потому исключи­ тельно имЪли дЪло съ моимъ отцомъ и всегда наполняли только нашу зальцу. Но у насъ, на дЪтской половинЪ, у матушки, хотя и не призванной къ «серьезной, дЪловой жизни», были, однако, свои «мечтатели», свои чудаки и оригиналы, заявлявшіе какія-то свои права на жизнь, и, конечно, это были прежде всего женщины. И въ то время, когда для насъ, дЪтей, серьезные люди батюшкиной поло­ вины были мало понятны и являлись только чудаками и оригиналами,—мечтатели, ютившіеся скромно и робко около матушки, напротивъ, всегда какъ-то очень скоро станови­ лись для насъ своими людьми, «живыми», къ которымъ мы сразу привязывались своей дЪтской душой. Бывало, вдругъ вынырнетъ на свЪтъ Божій изъ какихъ- то невЪдомыхъ ни для кого палестинъ такая «душа» (и, вЪроятнЪе всего, еще крЪпостная), заявится къ намъ, всегда сначала по какимъ-то «дЪламъ», а тамъ, глядишь, и . жи- ветъ у насъ недЪлю и другую: насъ спать укладываетъ, сказки разсказываетъ, грудного ребенка по цЪлымъ часамъ няньчитъ, съ матушкой по ночамъ какія-то таинственный бесЪды ведетъ, словно она съ нами вЪкъ прожила, выхо­ дила насъ и выняньчила. Живетъ - живетъ такъ, береяшо храня на сердцЪ что-то дорогое и завЪтное,— и вдругъ снова нырнетъ, иной разъ навсегда и безслЪдно, и исчез- нетъ въ необозримой глуши нашихъ палестинъ. А иной разъ... иной разъ такая бродячая душа неожиданно соеди­ нить свои судьбы съ твоими невидимыми и непостижи­ мыми узами... — Ну, вотъ и опять я прилетЪла къ вамъ, милые птен­ чики! ПрилетЪла опять, надоЪдница! Эти слова обыкновенно произносились такимъ яснымъ, звонкимъ, птичьимъ, тоненькимъ голоскомъ, что онъ, мнЪ кажется, еще сейчасъ звенитъ около меня.