b000002172

такимъ серьезнымъ и строгимъ и, съ суровымъ сознаніемъ какого-то великаго долга, истово и неторопливо выводившій на бумагЪ четкія полууставный буквы... — Пиши, пиши, отецъ!.. Есть правда!.. Правда будетъ!..— все еще слышится намъ голосъ костистаго мужичка, и чЪмъ дальше слЪдитъ онъ за перомъ дЪдушки, тЪмъ, кажется, лицо его все свЪтлЪетъ больше и больше. Мы почему-то радуемся и за мужичка и за дЪдушку, но въ то же время насъ томить какое-то тайное чувство страха и боязни, потому что кажется намъ, что вотъ сей- часъ войдетъ изъ стряпной половины наша суровая бабка, сердито окинетъ подозрительнымъ взглядомъ всЪхъ насъ «непутныхъ» и «шатущихъ людишекъ» и крикнетъ: — Что за людишки опять набрались? Откуда Богъ при- велъ?.. Не берутъ, должно, ни казни ни угрозы шатущихъ... Чего нашли другъ въ другЪ, что льнете, какъ мухи къ меду?.. Ну, эта хошь полоумная зародилась,—мотаетъ голо­ вой бабка на матушку,—а ты что, старый?.. Ой, дьяконъ! Не сдобровать тебЪ, не сдобровать!.. Попомни мое слово... Дождешься ты себЪ за этихъ людишекъ награды!.. Но «людишки», на первое время какъ бы дЪйствительно смущенные и оробЪвшіе отъ грознаго окрика суровой бабки, однако, не только не исчезаютъ, но какъ будто вы- растаетъ ихъ еще больше... Вотъ я вижу, что уже около дЪдушки, выводящаго предъ сальнымъ огаркомъ полууставныя буквы, сидитъ уже не одинъ костистый мужичокъ Филимонъ, а вмЪстЪ съ нимъ и наша слЪпая деревенская печальница и самая близкая дЪдушкина подруга Фимушка, и суровый бЪглый человъкъ Александръ, и еще два-три какихъ-то новыхъ, таинственныхъ, «маленькихъ и ничтожныхъ существованія», которыхъ, одна­ ко, я очень смутно различаю,—и всЪ, съ внимательно-устре­ мленными взорами, слушаютъ сидящую предъ нами Ан­ нушку, — слушаютъ до того напряженно и внимательно, какъ будто не слова, а нектаръ и чудное благоуханіе льются изъ ея у с т ъ .............................................................................