b000002172

онъ сюда цЪлые дни и цЪлые десятки верстъ... ,Это былъ одинъ, казалось, нескончаемый, напряженный шопотъ, какъ отдаленный шумъ воды на мельницЪ, прерываемый каки­ ми-то неожиданными выкриками, отъ которыхъ трепетало наше дЪтское сердце... Я помню, что отъ этого напряжен- наго шопота костистаго мужичка у меня голова сжималась, какъ въ тискахъ, страшно стучала и билась кровь въ виски до того, что мнЪ хотЪлось разрыдаться и выбЪжать вонъ изъ избы и бЪжать, бЪжать куда-то далеко отъ этого страшнаго шопота, несмотря ни на морозъ, ни на глубокіе сугробы, ни на ночныя вьюги, сурово гудЪвшія вокругъ нашей избы... И если бы еще хотя на минуту продолжился этотъ ужасный шопотъ, истерзавшій мои нервы, я вырвался бы изъ-подъ теплой шубы и, дЪйствительно, убЪжалъ бы, какъ въ горячечномъ бреду. Но «маленькій дЪдушка» подошелъ къ намъ и погладилъ задумчиво наши го- головы. ЗачЪмъ? Онъ, казалось, и самъ не замЪчалъ этого. А можетъ-быть, онъ невольно хотЪлъ, какъ будто спросить нашего согласія на что-то. И онъ сказалъ, прерывая мужичка: — Филимонъ!.. Въ послЪдній разъ... такъ и быть... Чую, что въ послЪдній разъ... Быть концу!.. Нельзя!.. Надо быть концу!.. Великъ Господь въ Своемъ долготерпЪніи—точно... но и страшенъ во гнЪвЪ Своемъ!.. Мужичокъ просіялъ весь и вдругъ какъ-то сразу пре- кратилъ свой шопотъ. — О чемъ писать?—-спросилъ дЪдушка. — Отецъ, пиши всю правду... Говори прямо обо всемъ. Ничего не скрывай... И насъ не милуй: казни Іудину кровь!.. Іудина кровь надъ народомъ лютовать стала!.. Главное, чтобы по правдЪ, отецъ, обо всемъ... И мужичокъ торжественно поднималъ кверху руки. — Пиши!.. ТерпЪли, претерпимъ еще. Не боюсь ни но­ вой тюрьмы ни новыхъ кандаловъ... Преподобный, не жа- лЪй!.. Пиши!.. И долго-долію, въ безмолвной тишинЪ зимней ночи, сквозь тревояшый сонъ, видится намъ и костистый мужи­ чокъ, съ своей умильной улыбкой и какой-то дЪтски-наив- ной ръшимостью и вЪрой, освЪщающей все его маленькое лицо, и нашъ «маленькій дЪдушка», вдругъ сдЪлавшійся