b000002172

ными косичками бЪловато-рыжихъ волосъ. А когда разомъ и неожиданно свалился въ уголъ тулупъ,—предъ нами вдругъ объявился самый обыкновенный, самый «ничтожный» изъ «людишекъ», какіе только живутъ на свЪтЪ, по мнЪнію моей бабки: старый крЪпостной мужичишка, въ заплатан­ ной и изодранной сЪрой свиткЪ. Едва только мужичокъ этотъ почувствовалъ себя на свободЪ отъ угнетавшей его тяжести огромной овчины, какъ вдругъ онъ весь озабо­ ченно оживился, умильно улыбнулся всЪмъ намъ, покло­ нился еще и еще разъ въ оба угла и, быстро засЪменивъ предъ дЪдушкой короткими ногами, также умильно выкрик- нулъ: — Преподобный!.. Отецъ!.. Пріюти!.. ПодкрЪпи!.. Обна­ дежь!.. — Ахъ, Филимонъ, Филимонъ!.. Да неужъ это опять ты?..— говорить мой «маленькій дЪдушка» въ видимомъ волненіи, стараясь найти свою табакерку... — Я, преподобный... Не обезсудь,—выговариваешь мужи­ чокъ до того тихо, что, кажется, боится собственнаго голоса. — Ахъ, Филимонъ! — качаетъ почему - то сокрушенно головой дЪдушка и торопится успокоить себя понюшкой табаку.— ДоколЪ же ты не успокоишься?.. Другъ, есть ли въ тебЪ мЪсто живо? И намъ казалось, что въ мужичкЪ, дЪйствительно; не было живого мЪста: ни мускуловъ, ни мяса, ни крови,— только однЪ крЪпкія и несокрушимыя кости, обтянутыя темно-бурою кожей... Мужичокъ на слова дЪдушки еще умильнЪе улыбнулся, еще меньше, казалось, сдЪлались его сЪрые глазки, — и вдругъ онъ опять весь оживился, заволновался, задвигался всЪми своими костистыми членами и, охваченный какою-то необычайною заботой, сталъ что-то искать за пазухой своей рваной чуйки. Вотъ онъ вытащилъ оттуда что-то завернутое въ темный платокъ; бережно, дрожащими корявыми пальцами развер- нулъ его и, обернувшись пугливо по сторонамъ, съ забот- ливымъ взглядомъ положилъ предъ дЪдушкой какія - то старыя, замасленныя бумаги и опять поклонился ему въ поясъ.