b000002172

духу. И это потому, конечно, что самое событіе запечатлЪ- лось во мнЪ неразрывно съ образомъ дЪда. Событіе это, въ общемъ, всегда представлялось мнЪ довольно смутнымъ: оно прошло чрезъ мою душу только какими-то отрывоч­ ными, но яркими полосами свЪта и оставило на ней неиз­ гладимый слЪдъ. Шелъ мнЪ тогда уже двЪнадцатый годъ. Въ началЪ лЪта мы, я и двЪ моихъ сестры—одна погодка со мной, другая еще грудная—съ матушкой пріЪхали по обыкнове­ нно гостить къ дЪдушкЪ изъ города. ПріЪздъ свой мы всегда пригоняли къ престольному празднику въ дЪдушки- номъ селЪ, а затЪмъ оставались гостить на нЪсколько не- дЪль; я же, другой разъ, оставался одинъ у дЪдушки на цЪлое лЪто. Однажды, вспоминается мнЪ, сидЪли мы съ дЪдушкой, какъ и всегда, около хаты, подъ любимою его старою ябло­ ней, которая, перевЪсившись изъ сада чрезъ плетень на проулокъ, осЪняла насъ своею широкою тЪныо и обливала нЪжнымъ своимъ ароматомъ. ЗдЪсь было любимое прибЪ- жище дЪдушки—и потому, что онъ въ свободное время, сидя на опрокинутой кадушкЪ, занимался здЪсь сапожнымъ ремесломъ, и потому, что «бЪгалъ» сюда отъ ворчливой и хозяйственной бабки, которая «не давала ему вздоха», когда онъ сидЪлъ въ избъ, и потому, наконецъ, что былъ онъ человЪкъ, дЪйствительно, «уличный»,. какъ обзывала его бабка,—и только на этой деревенской улицЪ, «на людяхъ», чувствовалъ онъ себя вполнЪ довольнымъ и счастливымъ. ■Сидитъ, сгорбившись, дЪдъ и тачаетъ какой-нибудь разби­ тый мужицкій сапогъ, я и сестренка копошимся около него, а матушка, сидя тутъ же на муравЪ, шьетъ и тихонько мурлыкаетъ какой-нибудь «стихъ». — Ты бы, Настя, про прекрасную мать - пустыню мнЪ спЪла... Люблю,—говорить дЪдъ, умильно улыбаясь. — Хорошо, папенька,-^говорить матушка и тоненькимъ голоскомъ начинаетъ «мать-пустыню». Я любилъ слушать, ■когда пЪла матушка, любилъ, думается мнЪ, потому, что она всею душой уходила въ пЪсню; бывало, подопреть го­ лову рукой, сама смотритъ въ невЪдомую даль, а изъ ея болыпихъ темно-карихъ глазъ потокомъ льются слезы...