b000002172

— Богъ съ вами, Ивановна, Богъ съ вами, коли моихъ заслугъ не считаете... Воздай вамъ Господь! И я слышу, какъ Акулина начинаетъ горько всхлипы­ вать. — Вонъ, вонъ! И знать ничего не хочу!— продолжаетъ кричать мать, выбрасывая за порогъ дырявую, вытертую шубенку Акулины и какіе-то мЪшки. Матушка выталки- ваетъ окончательно Акулину за дверь на холодъ осенней ночи. Я уже давно выскочилъ изъ-за катихизиса и изъ-за двери слЪжу за всЪмъ, что происходить между матерью и Акулиной; я чувствую, какъ мое сердце болЪзненно бьется, какъ весь я дрожу, какъ въ лихорадкЪ, между тЪмъ какъ щеки горятъ отъ негодованія, жалости и стыда за мать. И едва только матушка возвращается въ комнату, запыхав­ шаяся отъ нервнаго возбужденія, какъ я выскакиваю и, задыхаясь, едва выговаривая слова, съ горящими глазами кричу на нее: — Ты... ты... злая, злая!.. — Вотъ такъ, вотъ такъ, — это мать-то?-—-говорить ма­ тушка, вдругъ вся вспыхнувъ отъ неожиданной обиды.— Хорошъ сынокъ! Вотъ такъ дЪти!.. Господи, Царица Небес­ ная!.. До чего я дожила? До чего они довели меня! Я чувствую, какъ въ моемъ дЪтскомъ сердцЪ начинается невыносимая борьба: мнЪ стыдно, горько, что я обидЪлъ матушку (вЪдь она такая добрая, нЪжная; вЪдь я люблю ее!), но мнЪ обидно и горько за Акулину, мнЪ жалко ее, меня возмущаетъ такая несправедливость къ ней (вЪдь и она добрая, вЪдь она насъ какъ любить!). И, чтобы заглу­ шить эту борьбу, я истерически кричу, съ глазами полны­ ми слезъ: — Впусти ее... Она замерзнетъ!.. — Поди съ глазъ моихъ прочь!.. Ты мнЪ не сынъ! Но я уже ничего не слышу. МнЪ представляется, какъ Акулина, эта «старая нянька», теперь замерзаетъ за дверью, и вотъ я быстро лечу въ сЪни и, къ удовольствію своему, нахожу Акулину сидящею на порогЬ съ узелкомъ въ колЪ- няхъ и по особому сморканью заключаю, что она тихо пла- четъ и жива. Я оставляю нарочно отворенною дверь и бЪгу