b000002172

третій; снова слышится голосъ матери, тщетно старающейся ихъ успокоить, и, наконецъ, опять нервные выкрики: — Да что вы меня одну-то на каторгу оставили? Не слышите вы, что ли? Мучители вы мои! — Ахъ, Боже мой, Боже мой!—вздыхаетъ отецъ.—ГдЪ же Акулина? Позовите Акулину! — Акулина! Акулина!—кричатъ и мать и отецъ черезъ съни въ кухню. — О, чтобъ васъ!—чудится мнЪ, какъ сердито ворчитъ кривая Акулина, сползая нехотя съ теплой печи.—Экая жизнь каторжная! Господи! Пресвятые угодники! Ни часоч- ку-то днемъ спокою не видишь, да и въ темную ночь глазъ не сомкнешь... УбЪгу, вотъ. ей Богу, убЪгу на прорубь, да туда и махону... Одинъ конецъ!.. — Акулина!—раздается опять.—Да ты оглохла, что ли? — Иду... О, чтобъ васъ!.. — Да ты что, забыла, къ чему ты приставлена? А?.. За­ была?—нервно вскрикиваетъ мать.—Ты зачЪмъ живешь? На печи лежать день и ночь?.. А я здЪсь мучайся... Есть ли въ тебЪ Богъ-то? — Во мнЪ-то есть, — грубить разсерженная Акулина, хватая изъ кроватки ребенка и перебрасывая его съ руки на руку, какъ мячъ.—Ну, нишкни, нишкни!.. А вотъ въ васъ-то есть ли,—продолжаетъ она,—есть ли Богъ-то? Я вамъ тоже не на каторгу далась... Думаешь, деньги запла­ тили въ кои-то вЪки, такъ и со свЪту сжить готовы... У насъ болышіе господа были, да и то такой каторги отъ нихъ не видала... А вы еще не Богъ вЪсть какіе господа... — Ахъ, ты неблагодарная!.. Да какъ ты смЪешь такъ говорить?.. Вонь съ глазъ моихъ, вонъ, неблагодарная!.. Ее же выкупили, изъ-за нея же въ долги вошли... триста рублей какъ одну копейку внесли... Вонъ, вонъ, чтобы глаза мои тебя не видали! — еще раздраженнЪе кричитъ мать, выхватывая изъ рукъ Акулины ребенка и снова кладя его въ люльку.—Вонъ, вонъ, голубушка! НЪтъ, послЪ та- кихъ словъ... ОсмЪлилась ты сказать!.. Вонъ, вонъ! Чтобы сейчасъ же ноги твоей здЪсь не было... И раздраженная мать толкаетъ ее въ спину за дверь, черезъ сЪни, въ кухню.