b000002172

находить теплый уголокъ и трепетно забиралось въ него, и наполняло его поэзіей. Бывало, очень-очень долго тянутся эти суровые и холод­ ные дни и ночи,—такъ долго, что даже дЪтскому сердцу, кажется, не вынести ихъ, и вдругъ откуда-то прорвется ясный, теплый лучъ, и озарить, и согрЪетъ душу, и на­ полнить ее жаждой вЪры и жизни. Не знаю почему, можетъ-быть, потому, что они всего чаще встрЪчались въ моей жизни,—моя мысль прежде всего останавливается на этихъ холодныхъ вечерахъ. Вспоминается отецъ, то въ вицмундирЪ и фуражкЪ съ цвЪтнымъ околышемъ, вЪчно просыпавшій по утрамъ и потому всегда хмуро торопившійся на службу или на эту «каторгу», какъ выражался онъ, то вижу я его въ старомъ халатЪ, подпоясанномъ полотенцемъ, какъ онъ ходить въ высокихъ валенкахъ изъ угла въ уголъ нашей маленькой зальцы, укачивая на рукахъ больного корью или скарлати­ ной брата или сестру. А мы хворали часто: изъ -подъ про- гнившаго пола такъ дуло холодомъ по зимамъ, а старин­ ные печи такъ много просили дровъ. Я сижу тутъ же, за катихизисомъ, но мое вниманіе тщетно ловить мертвыя буквы: больная сестренка на рукахъ отца такъ жалобно стонетъ, а тамъ, въ спальной, грудной ребенокъ надсаживается и слышатся нервныя восклицанія больной матери: «Ахъ, Царица моя Небесная! Мученица я, мученица!» Но вотъ стонъ и плачъ на время стихаютъ; отецъ, закачавъ больного ребенка, уходить въ свой «каби­ нета», маленькую холодную каморку, и я слышу, какъ онъ глубоко вздыхаетъ... Почему-то этотъ вздохъ и восклицанія матери меня ужасно терзали: у меня замирало тоскливо сердце и на глазахъ навертывались слезы. Я зналъ эти вздохи: тайное предчувствіе уже говорило мнЪ, что за ними нослЪдуетъ еще что-то, тяжелое, глупое, нелЪпое, потому что эти задержанные вздохи, въ концЪ-концовъ, разразятся бурной вспышкой, въ которой выльется вся внутренняя, глухо живущая въ сердцЪ, неудовлетворен­ ность. Проходитъ полчаса, и снова начинаетъ надрываться грудной ребенокъ, за нимъ стонетъ другой, просыпается