b000002172

присЪвъ на низкій пенекъ, словно нажорточки, заговорилъ, пуская тонкою струйкой дымъ «цигарки». — Что говорить!.. Еще бы!.. Много ли теперь отъ му- ромскихъ лЪсовъ осталось!.. Старики поразскажутъ — такіе ли лЪса были! НЪтъ, братъ, по тЪмъ лЪсамъ не сталъ бы такъ разгуливаться, какъ теперь мы разгуливаемся... ЗвЪрья этого одного сколько было!.. ГдЪ теперь! Ну, и народъ въ то время проживалъ по этимъ лЪсамъ—желЪзо, одно слово: кованое! Вотъ какой народъ!.. Ха-ха-ха!.. Напужался тогда?.. Что? А? ВЪрно? Народъ былъ тогда... одно слово — утЪпіе- ніе! Теперь такіе только старики остались... НЪтъ, теперь здЪсь бояться нечего: что мы за народъ?—мелкота, дрянь... Вотъ развЪ только одинъ Илюша въ тЪхъ пошелъ... А мы что?.. Насъ ржа изъЪла, невидимо изсосала, непримЪтно гложетъ и язвитъ... Тогда народъ-то били прямо, по тЪлу, съ уваженіемъ, такъ сказать; оно, тЪло-то, что кусокъ желЪза подъ молотомъ, только крЪпчало... Все было въявЪ... А насъ, что ржа желЪзо разъЪдаетъ: и французской- то болЪзныо тебя жгутъ, и голодовкой непримЪтно допекаютъ, и желЪзною пылью грудь твою разлагаютъ, и въ ребенчишку твоего эту язву введутъ еще эвона когда — съ десятаго году!.. Такъ оно, милый мой Василій Петровичъ, тогда только настоящую-то боль въявЪ восчувствуешь, когда въ происхожденіе времени вникнешь, да себя со стариками посравнишь, да въ глубь жизни уйдешь,—врага-то все ищешь своего,— хвать, анъ послЪ того уже и умирать смертный часъ зоветъ!.. Только что это было, значить, умомъ-то сталъ обходиться... анъ тутъ только и увидЪлъ, что силишка-то вся ужъ зараньше, еще, можетъ, черезъ твоего родителя, по наслЪдственному происхожденію, повы- мотана. Такъ-то!.. Симеонъ Потапычъ пріостановился и сталъ глядЪть въ лЪсъ, въ сторону отъ насъ. Я зналъ эту его привычку прятать глаза отъ слушателя, когда онъ чувствовалъ, что они наполняются слезами. Помолчавъ немного «въ сторону», онъ вдругъ по обыкновенно . обернулся, стыдливо взгля- нулъ на насъ со слезливою улыбкой и, похлопавъ опять меня легонько по плечу, сказал^:.