b000002172

средняго роста, на кривыхъ ножкахъ человЪчку, съ зелено- ватымъ лицомъ, быстрыми, узенькими глазками, въ пота­ сканной фуражкЪ фабричнаго покроя и длинномъ до колЪнъ старомъ пальто безъ таліи, съ оборванными съ одного борта пуговицами. — Угодилъ въ самый разъ, Семіёнъ-то Потапычъ!—замЪ- тилъ другой мой спутникъ, высокій, широкоплечій, мужи­ коватый мужчина, лЪтъ тридцати, съ кудрявою бородкой, одЪтый по-крестьянски — въ портки и рубаху и въ сЪрый казакинъ нараспашку. И сапоги у него были настоящіе «мужицкіе» сапоги, большіе, широкіе, сыромятные, между тЪмъ какъ у Симеона Потапыча глядЪли изъ-подъ длин- ныхъ полъ пальто не сапоги, а «сапожнишки», барскаго фасона, порыжЪлые, съ опустившимися голенищами и со сбитыми на бокъ каблуками. Спутникъ въ сыромятныхъ сапогахъ былъ, кажется, очень доволенъ тЪмъ именно, что Симеонъ Потапычъ «угодилъ въ самый разъ», онъ даже привсталъ отъ удовольствія съ пня, на которомъ было усЪлся. — Испужался тогда? А? Что, вЪрно?—спросилъ меня Си­ меонъ Потапычъ, свертывая сигаретку. — Можетъ, и теперь еще побаиваешься? А?.. Есть тотъ грЪхъ, говори правду?.. Что?.. Подлецы, молъ, они, мошенники, —имъ, молъ, въ душу-то не влЪзешь, всЪ, молъ, они такіе: такъ, что ли? Говори: подумалъ? А? Я молчалъ и улыбался; меня занимало то, какъ хитро посмЪиваясь, но подозрительно поглядывалъ при этомъ допросЪ на меня Симеонъ Потапычъ. — Что жъ молчишь? А? Говори!— продолжалъ Симеонъ Потапычъ, докуривая сигаретку, но теперь уже все лицо его измЪнилось: онъ смотрЪлъ на меня до того любовно, до того ласково и мягко, что мнЪ казалось, что въ его узенькихъ сЪрыхъ глазахъ сверкали слезы. Онъ вдругъ по- трепалъ меня по плечу и воскликнулъ:—Эхъ, Василій Пе- тровичъ!.. Илюша! Василій-то Петровичъ вЪдь съ нами? А?— крикнулъ онъ товарищу. Илюша взглянулъ на него, потомъ на меня, и все лицо его просіяло тЪмъ неуловимо-дЪвственнымъ и стыдливымъ выраженіемъ, которое не разъ я уже примЪчалъ въ немъ