b000002171

3 9 0 Изъ БЫЛЫХЪ ПІІРЕЖИВАН1Й. — Ну, ну, Господь съ тобою? О ттерпѣлся. . . Пойдемъ-ка, кормилецъ, на спокой! — говоритъ окъ, подхватывая сзади подмышки. Почему онъ т а к ъ спокойно можетъ говорить объ этомъ? Равнодушные и безжалостные люди! Отчего вы не хотите понять мой ужасъ, мое от- чаяніе? Они меня уносятъ. Мои палатскіе сожители наскоро и боязливо крестятся дрожащими руками . . . .0, они-то уже на- вѣрное понимаютъ, что переживаю я въ эти мину- ты! А, впрочемъ, понимаютъ ли? Но все одно, я мыісленно говорю иімъ: «Простите, добрые люди! Я всегда желалъ вамъ добра и хотѣлъ вамъ сдѣлать это добро . . . Если же вы думаете, что между всѣ- Ми нами нѣтъ и не можетъ быть ничего общаго, кромѣ зараженнаго палатскаго воздуха, которымъ мы дышимъ, — и потому всѣ мы одиноки, то не я виноватъ въ этомъ. Я знаю одно, что я никогда не хотѣлъ вамъ дѣлать зла. Простите хотя за это! . .» Мы осторожно спускаемся по широкой лѣстни- цѣ, по котсрой намъ навстрѣчу поднимаются врачъ и Осипъ Васильичъ. Меня вдругъ охватываетъ страстная, необоримая жажда жизни. Мнѣ кажет- ся, что я собралъ послѣдній остатокъ силъ, поднял- ся на носилкахъ и, размахивая руками, кричу: «По- слушайте!- Докторъ! Осипъ Васильичъ! Что вы дѣлаете? Подумайте хотя минуту! Развѣ же такъ можно?- Оборвать все сразу .. . всю эту долгую цѣпь жизни, полную, быть можетъ, ничтожныхъ и мелкихъ на вашъ взглядъ надеждъ и упованій, по- рывовъ и домогательствъ, рѣдкихъ искорокъ любви и долгихъ, холодныхъ часовъ и дней одинокаго от- чаянія . . . Оборвать эту, быть можетъ, полуживую,