b000002171

Г е тм а н ъ . 2 4 9 придавленность и, оставшись въ одной своей грубой хохлацкой рубахѣ съ расшитою грудью, выпрям- лялся во весь свой гетманскій ростъ, выгибалъ дугой широкую грудь, бралъ себя за длинный усъ и тогда начиналъ раеходиться его сильный баритонъ, к ъ ужасу сосѣднихъ квартиръ. Тогда ему уже не было удержу: онъ не останавливался до тѣхъ поръ, пока не пропѣвалъ весь малорусскій репертуаръ, совсѣмъ не интересуясь, слушалъ его кто или нѣтъ. Начавъ съ какой-нибудь унылѣйшей «думы», онъ постепен- но переходилъ въ историческій циклъ, — и тогда его голосъ начиналъ забирать все могучее, самъ онт^ к ак ъ будто росъ все выше, грудь ширидась и взды- малась горой, горѣли глаза, сжимались могучіе красные кулаки, и предъ слушателями стоялъ уже не согбенный студентъ-филологъ, а дикій сынъ сте- пей, правнукъ стараго Бульбы . . . Дѣйствительно, что-то величаво-дикое было въ немъ въ эти минуты и вмѣстѣ неудержимо захватывающее, — удаль, ко- торой, казалось, не было ни границъ, ни мѣры. Но достаточно было одного слова какого-ни- будь пріятеля, чтобы сразу расхолодить всю эту удаль. Обыкновенно, когда упражненія Гетмана про- должались слишкомъ долго и грозили перейти гра- ницы не только студенческой квартиры, но и са- михъ степей, кто-нибудь и зъ товарищей клалъ ему на плечо руку и говорилъ: — Гетманъ, пора въ Элладу! .. Гетманъ прерывалъ на полсловѣ свою пѣсню, долго, не понимая, смотрѣлъ въ лицо товарища, на- конецъ, понуро опускалъ голову, поглаживая усъ, и медленно начиналъ натягивать свой старый, узкій сюртукъ.