b000002168

— А уж пора бы тебе на покой,, Илья Сидорыч. — Как не пора! Пора... Вот и надо обо всем сообра­ зиться... Он замолчал, помешивая ложкой в котелке. — Н-да, мудреное дело. Ой-ой, мудреное дело зате­ яно! — вдруг сказал он, поднявшись и пок ачивая голо­ вой. Потом он молча присел на пень и стал набивать трубку. Я молчал, выжидая, когда он выскажется сам. Я чув­ ствовал, что он был в т а ком настроении, когда излишние расспросы только напрасно раздражают и заставляют человека или говорить ничего не значащие фразы, или совсем уходить в себя. Когда он закуривал трубку, руки у него слегка дрожали, а левый ус то и дело передерги­ вала судорога. — А что же поделаешь! — заговорил он опять.— Хоть и не родные, а тоже жалко... Вроде как родные ста­ ли, сжились... Катена-то ведь мне не родная... Али я вам рассказывал? — Нет, нет... — Да, не родная совсем... Приемыш... Я в то время на другом участке служил. Глухой был участок, лес кру­ гом один. В ненастную погоду беда: всю душеньку на­ дорвет лес-то своим ревом. Вот как-то чижу я один в будке, товарищ ушел на линию, кто-то, слышу, стукнул в дверь. Отворил окно,— темень страшенная... Ветер, дождь... «Кто, мол, тут?» — спрашиваю. «Это я, гово­ рит».— «Слышу, что ты... да кто ты-то?» — «Пусти, го­ ворит, ради Христа, обогреться... Смерть моя с ребенком пришла... Обессилела совсем». Взял фонарь, вышел на крыльцо. Стоит женщина, ну, вот все равно цыганка: волосы растрепаны, глаза черные так и сверкают при фонаре-то, на плечах шаль, а в шали ребенок завернут. «Ну, говорю, ступай обогрейся...» Пустил ее... Села у печки, распутала ребенка и на лавку пос адила... Он то­ же ровно цыганенок : голова черная, кудрявая, обличье смуглое, глазенки ровно черные тараканы бегают. Год­ ков трех-четырех, гляди, будет... «Что ж, говорю, куда идешь? Как тебя, говорю, занесло в этакое место в такую пору?» — «По линии, говорит, иду, на станцию. На ро­ дину, слышь, еду... Издалече я...» И опять молчит, на ребенка смотрит. «Муж-то померши, что ли?» — спра