b000002165

84 КРЕСТЬЯНЕ-ПРИСЯЖЙЫК ко у него теперь. этихъ однихъ насчаст- ненькихъ привѣчено, скодько оиъ теперь бѣдной родни у себя держитъ,—мужикъ отъ всего міра уважаемый,—а снроси его: иочему онъ у Гарькина денио сидитъ?.. Потому, скажетъ, умомъ его не нараду- сшься! Всякое дѣло онъ тебѣ знаетъ, всякому дѣлу толкъ дастъ... Такъ ли я говорю? а? Всматривается Бычковъ въ шабра Ар- хипа сквозь красноватый полусвѣтъ свѣч- ки. Это—широкой кости, желѣзныхъ му- скуловъ человѣкъ, гигантскаго роста; рыжая грива, закинутая на затылокъ, открываетъ его высокій лобъ. Мощь и сила такъ и быотъ въ кажДой его мышдѣ. А, между тѣмъ, по лицу этого геркулеса расплывается благодушіе, робость, сму- щеніе: онт^ весь вечеръ не знаетъ, куда убрать свою шапку, куда дѣть своп длии- ныя нопі ируки. Это—гигантъ-ребенокъ. Даже глуповатость проглядывала въ немъ. — Это точно,—говоритъ Лука Трофи- мычъ, — не очень похвально это. Ихъ дѣло, такъ скажемъ, дѣло пропойное,— показываетъ Лука на „папашеиьку“ — А-ахъ, папашенька! — Нѣтъ, ты погоди; что вѣрно, то вѣрно. — ІІ-ну, папаша, — еъ горечью отъ такой незаслуженной обиды выговариваетъ „папашенька“ — А ты, Архипъ Иванычъ, и въ са- момъ дѣлѣ, съ чего съ нимъ яшкаешься? Чего ему покорствуешь? — Это Гарькииу-то? — Да. — Гмъ... Уменъ!.. Сила ум а!— гово- ритъ Архипъ застѣнчиво. .— У тебя своего-то нѣтъ, что ли? — Столько нѣтъ... У меня умъ въ тѣло ушедъ, въ силу, что у быка... А онъ въ умъ растетъ, онъ не жирѣетъ. — Такъ это ты ему и вѣришь во всемъ? — Вѣрю. — А обманетъ? — Онъ насъ не обманетъ. Мы за него локойны. Я съ малыхъ лѣтъ съ нимъ братаюсь, онъ меняне обманывалъ, училъ. — А что жъ самъ свое дѣло не заве- дешь, чѣмъ у него дешіо торчать? — Не могу... Пробовалъ... У него— любо: фабричка это орудуетъ, машины, за всѣмъ самъ глядитъ... все у него коле- сомъ. Вездѣ знаетъ... живой человѣкъ! А я не могу,—повторилъ . Архипъ Ива- нычъ и въ смущеніи почесалъ свою ры- жую гриву. — Такъ ли, папашёнька? а? — загйво- рилъ опять шаберъ,—Вонъ онъ гдѣ, ко- рень-то... Дадьше его ищи... А то—вино!.. Вонъ они теперь всѣ съ гоеподами собе- сѣдуютъ... Обчество, вишь, какое-то за- водятъ... Барчука одного, слышь, скоро судить, такъ они впередъ ужъ объ этомъ дѣлѣ столкуются... А мы что, сидя здѣсь, узнаемъ? Много ли? Придемъ на судъ-то: хлопъ, хлопъ ушами—и все. Обвинимъ— виноваты и не обвинимъ виноваты... Такъ должны ли мы ихъ слушать? — А гдѣ Недоуздокъ?—спросилъ Лука. — Это вашъ-то мододецъ? Съ ними! Мысленный мужикъ. Онъ до всего допы- тается... А почетъ-то имъ какой!.. Тоже, вѣдь, городскіе-то знаютъ, у кого сила въ чемъ... Вотъ н ночетъ этой сидѣ, и вѣра, и правда у нея. Бычковъ схватилъ картузъ и быстро вышелъ въ дверь. — Дорооей!.. —кршшулъ ему вслѣдъ Лука Трофимычъ,—Убѣгъ!.. Двоихъ те- перь нѣтъ!.. Смутили!.. — Кто его, папаша, смущалъ? Что ты ? 1 Сальная свѣчка трещитъ. Въ избѣ полу- мракъ. ІНабры ушди, потому что послѣ огорченія обстоятельнаго мужика бесѣда ни подъ какимъ видомъ не могла вё- стись благодупшо. Лука Трофимычъ раз- драженъ: скорбитъ и читаетъ длинное нравоученіе своей артели. Молчаливый Савва ІТрокофьичъ усердно слушаетъ, .зажмуря глаза. Горшокъ дупіеспаситедь- но вздыхаетъ и, наконецъ, сообщаетъ: — Бѣгуны, слышь, бываютъ. — Че-ево?—съ ужасомъ переепраши- ваётъ обстоятельный мужикъ. — Бѣгуны-то, недаромъ, молъ. — Какіе бѣгуны? — А вотъ обыкновенные: присяжные бѣгуны. — ІІу, еще что? Да-алыпе! Лука Трофимычъ едва сдержпваетъ свою обстоятельную скорбь предъ явною необстоятельностыо Еремѣевой рѣчи. — То-то, молъ, недаромъ. Своя душа дороже. — ГІу, ну!.. Придумай еще что! — И убѣжишь... — Ііу, еще вали! У насъ съ тобой хватитъ головы-то! И въ самомъ лучшемъ видѣ: надѣ- нешь валенки, да и уйдешь. — Дурья твоя голова!—крикнулъ Лу- ка Трофимычъ. — Аа-ахъ! ІІе согрѣша