b000002165

НА МОГИ.ТВ ШЕВЧЕНКО. 3 2 9 лявый гоеподинъ, въ длинномъ кафтанѣ, не то жидокъ, не то купчикъ, и засмѣял- ся :—Недовольный народъ!... Не живется имъ съ людьми! — Нехай тебѣ болыне останется!.. Бе- ри у се ...—вдругъ возбужденно крикнулъ ему въ лицо старый хохолъ и, отвернув- шись, усиленно принялся перебирать свои пожитки. Я отошелъ, чтобы прекратить этотъ тя- желый разговоръ. Пароходъ тяжело пыхтѣлъ; на прп- станяхъ все болыпе и болыпе подсажи- валось евреевъ и отъ ихъ крикливаго го- вора загудѣлъ нашъ пароходъ, какъ пче- линый рой; общее настроеніе давно пере- мѣнилось; гдѣ-то раздалась гармоника, запѣли пѣсни, и веселая компанія подвы- пившихъ „кацаповъ“ окончательно овла- дѣла палубой. Хохлы давно попряталп свои книжки и, чтобы не подвергать со- блазну свои серьезныя и религіозно-при- поднятыя думы, мирно уснули на своихъ походныхъ мѣшкахъ. Мы все ближе подвигались къ могилѣ „стараго Тараса“, но имъ никто уже не интересовался. ІІаконецъ пароходъ присталъ къ Ка- • неву; мы спустились на пристань и, на- нявъ лодку, тотчасъ же двинулись внизъ по водѣ. Когда, обогнавъ насъ, шумно прошелъ нашъ пароходъ, когда улеглось иоднятое имъ волненіе, когда не слышно уже стало гвалта голосовъ на пристани и мы на полной свободѣ понеслись по мяг- кимъ волнамъ еще полнаго, какъ чаша, раскинувшагося на необозримое простран- ство Днѣпра, — насъ охватило чувство какой-то необъяснимо- пріятной, тихой, поэтической меланхоліи; намъ казалось, что еъ этихъ минутъ мы уже вступили въ область неотъемлемыхъ владѣній ста- раго Тараса, гдѣ каждый прибрежныи холмъ, каждая заводинка съ рыбацкой хатой, каждая купа тополей вдали, около кучки разбросанныхъ бѣлыхъ мазанокъ, наконецъ каждый вздохъ этого могучаго старика—Днѣпра были одухотворены люб- веобильной симпатіей родного имъ кобза- ря. Черезъ полчаса холмы на правомъ берегу стали появляться все чаще, ста- новились выше и обрывпстѣе, ложбины между ними гуще заросли молодымъ дуо- някомъ; Днѣпръ какъбудто сердитѣе и ворчливѣе сталъ ударять въ свои крутые бока. — А вотъ сейчасъ и тарасовъ хуторъ, сказалъ нашъ проводннкъ: — вотъ тутъ и старый Тарасъ нашъ поселился! Ми- лости просимъ! Какъ извѣстно, по возвращеніи на ро- дину, самой излюбленной мечтой Шевчен- ко сдѣлалась мысль купить на берегу Днѣпра кусокъ земли, поставить здѣсь хату и провести въ ней остатокъ своихъ многострадалыіыхъ дней, сложивъ тутъ же въ родную землю свои кости. И эта мысль уже была блпзка къ осуществле- нію; старикъ, какъ говорятъ, самъ при- сматривалъ уже такой уголокъ и облю- бовалъ его именно здѣсь, подъ Каневомъ. Но поѣхавъ въ Петербургъ, онъ захво- ралъ тамъ и умеръ, не успѣвъ осуіцест- вить своей мечты, и только нѣсколько лѣтъ спустя кружокъ его поклонниковъ, собравъ необходимую сумму, купилъ на- мѣченный имъ уголокъ земли и перевезъ сюда его прахъ, исполняя его предсмерт- ную волю. Лодка быстро и круто повернула къ берегу, къ одному изъ зеленѣющихъ вы- сокихъ холмовъ, и на самой вершинѣ его вдругъ заблисталъ предъ нами боль- шой бѣлый крестъ, облнтын яркими лу- чами склонявшагося къ закату солнца. Это было и необыкновенно просто, и не- обыкновенно величественно; какъ-то не- вольно хотѣлось обнажить голову при видѣ этого простого, но такого глубоко поучи- тельнаго символа страданія и любви. Когда, въ избѣжаніе крутого подъема на вершину холма, мы стали подниматься на него болѣе отлогимъ обходомъ, впеча- тлѣніе необыкновенной чарующей просто- ты было еще болѣе поразительно; каза- лось, дѣйствительно мы шли въ мирный, поэтическій пріютъ добраго, любяшаго, гостепріимнаго дѣда, который вотъ-вотъ появится предъ нами съ своей задумчи- во-ласковой улыбкой. Кругомъ была не- возмутимая тишина весенияго вечера; вправо разстилалась зеленая равнина съ разбросанными по нейрѣдкими мазанками, влѣво—мягко и плавно катилъ свои си- нія волны широкій Днѣпръ, чуть слышно ударяясь въ подошву холма съ бѣлымъ крестомъ, поставленнымъ на небольшомъ зеленомъ курганѣ съ желѣзной бѣлой рѣ- шеткой. А вотъ, невдалекѣ, у подошвы кургана, пріютилась п она—эта крохот- ная, бѣлая мазанка, — тотъ роскошныи палаццо, о которомъ мечталъ бѣдныи поэтъ, какъ о лучшемъ своемъ пріютѣ, и которому теперь суждено оберегать и покоить лишь прахъ своего хозяина, да тотъ добрый духъ его, который невидпмо