b000002165

3 1 2 М Е Ч Т А Т Е Л И . завъ, отвернулся отъ него въ сторону. Въ это время Юрка, чтобы оправиться и нѣеколько яоддержать въ себѣ упавшій духъ, сталъ крутить дрожащими руками сигаретку, опасливо иосматривая ис- подлобья на Липатыча, который продол- жалъ стоять посрединѣ комнаты, обводя возбужденнымъ взглядомъ все еще смо- трѣвшую на него толпу трактирныхъ го- стей. Это временное затишье, повидимому, опять придало храбрости неугоыонному Юркѣ. — Правду, братъ, не скроешь,—снова осмѣлился оиъ замѣтить, хотя и значи- телыю тише. —Видали мы народецъ и изъ нашихъ русачковъ... Видали, братъ... Плодится онъ теперь не меньше нѣмца... Не къ чему и за границу посылать!.. Тоже нѣмецкій вкусъ понимаемъ! — уже довольно свободно закончилъ Юрка, по- падая въ прежній тонъ снова, когда раз- дался поощрительный хохотъ. — Отстанешь ты? А? Ты меня, окаян- ный, до какой степени довести хочешь?— уже не сказалъ, а какъ-то зашипѣлъ на Юрку Липатычъ, высвобождая изъ кар- мановъ руки. Замѣтивъ жестъ Липатыча, Юрка не рѣшился продолжать. Но зато вдругъ возмутился смиренный Дема; съ нимъ произошло что-то странное; онъ весь покраснѣлъ, потъ выступилъ у него на лбу, прежде чѣмъ онъ собрался гово- рить. — Не хорошо... такъ ... Нѣтъ, не хо- рошо,—сказалъ онъ, не глядя на Липа- тыча, и на лицѣ его уже не было обычной грустной улыбки; оно было сердито, и напружившіяся на лбу жилы побагровѣли отъ непривычнаго волненія и напряже- нія. — Что жъ, коли правда?.. Правду долженъ говорить всякій... ІІадо быть справедливымъ... Особливо старому чело- вѣку... Это—первое дѣло!.. Липатычъ подозрительно и удивленно взглянулъ на Дему. — Правда по твоему? Правда, говори- те?.. А? Такъ на что же тогда надѣяться- то, надѣяться на что, окаянные вы лю- ди?—крикнулъ Липатычъ, но вдругъ въ самомъ концѣ его голосъ неожиданио надтреснулъ, задрожалъ, онъ почувство- валъ, какъ что-то поднялось у него къ горлу и слезы подступили къ глазамъ. Липатычъ смутился, быстро отвернулся, отошелъ въ свободный уголъ и затѣмъ, подойдя къ стойкѣ, сердито сказалъ бу- фетчику: „иалей!..“ Онъ выпилъ стаканъ водки, и, не закусывая, ни на кого не смотря, не оборачиваясь, сердито вышелъ въ другую, заднюю дверь. Дема все время исподлобья слѣдилъ за нимъ — и опять грустная, задумчивая улыбка чуть замѣтно появилась на его губахъ. — Липатычъ - то нашъ... загрустилъ, братцы,—уже совсѣмъ развязно сказалъ окончательно оправившійся Юрка, подса- живаясь къ товарищамъ. — Загрустишь, братъ ,—замѣтилъ глу- хо кто-то изъ дальняго угла.—Еще то ли заговоришь, какъ во тьмѣ-то кромѣшной тридцать лѣтъ просидишь! Дема при этомъ вдругъ о чемъ-то вспо- мнилъ, можетъ быть, о своемъ собствен- номъ „мечтаніи11, и глубоко вздохнулъ. Онъ было подиялся, чтобы выйти изъ трактира, какъ, тихо и медленно ступая, словно въ туфляхъ, подошла къ нему и къ Юркѣ какая-то странная фигура, въ длинномъ, потасканномъ и засалениомъ пальмерстонѣ, въ резиновыхъ калошахъ, вмѣсто сапогъ, въ старомъ цилиндрѣ, съ болыпими очками на толстомъ носу и съ бритымъ подбородкомъ. Странная фигура сняла цилиндръ, оголивъ совсѣмъ гладкій черепъ, обрамленный жидкими рыжеватыми съ просѣдью волосами, и стала низко рас- кланиваться, улыбаясь и причмокивая вва- лившимися губами. Юрка вопросительно и нѣсколько даже нахально вскинулъ на нее глаза. — Извините... Позвольте пожать ваша честна рука,— сказала фигура, протяги- вая сначала Демѣ, потомъ Юркѣ свою пухлую, красную, сь рыжими веснушками руку.—Вы добра душа... Да... Мы тоже бывайтъ много несчастливъ... 0 , да, да!.. Много труда и много несчастливъ... Надо быть справедливый!.. Богъ одинъ... И фигура, жалостно улыбаясь, робко раскланялась и снова отошла, надѣвъ цилиндръ. — Пфръ!—фыркнулъ Юрка и вслѣдъ ей сдѣлалъ самую школьническую грима- су; сидѣвшіе съ нимъ рабочіе фыркнули въ свою очередь и громко засмѣялись. Жалкая фигура медленно повернулась и въ недоумѣніи посмотрѣла на нихъ. — Богъ одинъ для всѣхъ!—повторила она и, снова жалобно и ласково улыбнув- шись, повернулась и пошла къ двери. Дема былъ взволнованъ и всею исто- ріей съ Липатычемъ, и этою сценой, ко- торую онъ не могъ понять хорошенько, но отъ которой чувствовалъ тяжесть на душѣ, и ему не нравился смѣхъ рабо-