b000002165

ИСКРА БОЖІЯ. 297 Вспомнились брать, сестры. Гдѣ они те- перь и что?.. Таісъ ли же одиноки, такъ ли же убиты?.. И опять вепоминается — и большая кожаная книга, и зеленыя ро- щи съ соловьями. V. Былъ конедъ зимы. Въ весеянюю рас- путиду городовой подвезъ на пролеткѣ къ крыльцу больничнаго покоя стараго человѣка, въ изорванномъ черномъ сюр- тукѣ, въ измятой, порыжѣлой шляпѣ. Старый человѣкъ, истощенный, худой, слабый, едва держался на ногахъ, спол- зая съ пролетки. Мутными глазами онъ равнодушно смотрѣлъ вокругъ себя... Въ больницѣ его вымыли въ ваннѣ, одѣли въ чистое бѣлье, напоили горячимъ чаемъ и накормили, освидѣтельствовали, надпи- сали надъ его койкой: „Григорій Поли- карповъ, крестьянинъ. Рпешпопіа сіігопі- с а “ , и дали вздохнуть и отлежаться съ иедѣлю. Потомъ фельдшеръ по-пріятель- «кн сказалъ ему: „у насъ здѣсь отъ та- кихъ болѣзней умирать нельзя... Эта бо- лѣзнь длинная... Можетъ быть, ты съ полгода протянешь..." — Мнѣ бы только умереть по-христіан- ски,—сказалъ старикъ,—а то гдѣ же?.. Одно—на улицѣ... И онъ заплакалъ. Фельдшеру стало его жалко. Но не по- казывая виду, что онъ можетъ жалѣть, онъ сказалъ:—Нельзя... У насъ и дру- гихъ больныхъ много... Имъ нужно мѣ- сто очищать... Черезъ два дня тебя вы- пишутъ... Старикъ вздохнулъ. — Тебѣ бы въ деревшо хорошо,—по- молчавъ, прибавилъ фельдшеръ. — Чай, поди, есть родные-то?.. Кусокъ хлѣба чернаго всегда дадутъ, а главное—тебѣ воздухъ да спокой... Это лучше, чѣмъ въ больницѣ... Я бы и самъ ушелъ въ де- ровню, кабы умирать вздумалъ. Старый музыкантъ подумалъ, припо- мнилъ губернію, уѣздъ и волость, гдѣ ко- гда-то жила его родная семья, и попро- силъ фельдшера написать къ брату пись- мо: „авось, можетъ, не всѣ еще пример- ли, можетъ, тамъ же живутъ“ . Написали письмо, а черезъ недѣлю пришелъ отвѣтъ: зовутъ... Пишутъ, что хлѣба и мѣста найдется, Хряста ради, и для чужого... VI. Такъ же, какъ и 40 лѣтъ назадъ, ка- морка портного освѣщена лучами заходя- щаго солнца; ранней весной, какъ и то- гда, старшій сынъ хозяина читаетъ нето- ропливо болыную кожаную книгу; самъ отецъ, вздыхая, сурово снднтъ за што- паньемъ мужицкаго кафтана, поджавъ ноги, на длинномъ, широкомъ столѣ, въ болынихъ мѣдныхъ очкахъ; такъ же сидятъ вокругъ стола „сусѣдскіе“ старички и старушки, сморкаясь и сдерживая слезы, готовыя полпться отъ умиленія; такъ же сидитъ на нарахъ, спустивъ худыя сла- быя ноги въ валенкахъ, больной старикъ, —но только это уже не дѣдушка, а самъ онъ, Григорій Поликарповъ; а старый хозяинъ не отецъ его, а братъ Яковъ... И вотъ вслушивается онъ, въ умиленіи, въ слова божественной книги и плачетъ, и плачетъ, и крестится, — и такъ онъ радъ, что теперь ужъ онъ хотя умретъ по-христіаяски, а не по-собачьи, съ го- лоду, на улицѣ... И шепчутъ ему сусѣдскіе старички іі старушки, вздыхая и покачивая голо- вами. — Натерпѣлся, должно, родиой, на- терпѣлся, поди, всего? Не легче, должно, и тамъ. — Не легче, не легче,—говоритъ ста- рый музыкантъ. — Здѣсь хотя вмѣстѣ всѣ ... Умрутъ вмѣстѣ... — Благодареніе Господу! Братецъ -то твой вотъ насъ утѣшаетъ... Далъ ему Господь талантъ съ младости: и идетъ къ нему народъ, идетъ. Вѣкъ съ нимъ отжили... А ты, поди, родной, перезабылъ ужъ и художества-то свои?—допрашива- ютъ старички. — Богъ съ ними! Грѣхъ здѣсь и го- ворить-то объ этомъ,—боязливо отвѣчаетъ старый музыкантъ, а по лицу его такъ и плывутъ потоками слезы... Но когда сошелъ съ полей весь снѣгъ, когда наступили первые ясные дни, ко- гда зашумѣлъ свѣжею листвой сосѣднііі боръ, старый музыкантъ, какъ будто украдкой, сталъ уходить въ самую глу- хую чащу его... И здѣсь, вдыхая^своей слабой грудыо свѣжій, смолистый воз- духъ и вслушиваясь то въ таинственный шелестъ лѣса, то въ звонко-голосый пти- чій хоръ, онъ вспоминалъ свои дѣтскіе годы, отца, дни, проведенные съ нимъ въ томъ же лѣсу, всѣ свои дѣтскія ра- дости... Онъ чувствовалъ. какъ крізпли