b000002165

0 Б Л Ю Б 0 В А Л И ! 2 8 7 Парфенъ Парфенычъ изумился; онъ до того считалъ это дѣло всѣмъ извѣстнымъ, что забылъ даже „свою политику“ отно- сительно меня, съ которою онъ тіцатель- но избѣгалъ говорить со мной о „своихъ“ дѣлахъ. — Ка-акъ ж е!.. Вѣдь, на это дѣло я всю душу, братецъ... Вѣдь, ужъ пять лѣтъ— и во снѣ, и на яву только объ немъ и мысль была... А тутъ хвать — въ одно- часье все прикончилось!.. Нѣтъ, она, жизнь-то, дѣло мудреное... — Что же? не досмотрѣли чего-нибудь въ закоиахъ? — Нѣ-ѣтъ!.. Тутъ ужъ, братъ, все тонко было... Тутъ ужъ, братъ, все чи- сто... ІТЬ-ѣтъ, не то ... А тутъ, братецъ... перстъ... Да... Ха-ха-ха!.. Тутъ, одно слово, затменіе, перстъ... Что законы!.. Нѣ-ѣтъ, тутъ прохожденіе или... одно слово—проистеченіе жизни. Парфеиъ Парфенычъ долго еще выра- жался этпми туманными фразами и я уже отчаялся дождаться обстоятельнаго изло- женія дѣла, какъ вдругъ ІІарфенъ ІІар- фенычъ пахмурился, примолкъ и, пока- чавъ головой, свазалъ: — Да, друзья мои (хотя въ комнатѣ никого, кромѣ насъ двоихъ, не было), ни- кого въ жизни оговаривать нельзя... Му- дреное дѣло жизнь!.. ІІе осуди—не осу- димъ будешь!.. — Что такъ? -— Вотъ, смотрѣлъ я на твою жизнь,. и, поправдѣ тебѣ сказать, жалѣлъ я васъ и осуждалъ... Такъ что-то у меня, глядя на васъ, на сердцѣ мутило... Вижу я, народъ вы все умный, примѣчательный, книжный, когда говорігге — словно вотъ бисеромъ нижите, вѣкъ бы слушалъ, — а межъ тѣмъ жизнь свою устроить не могутъ! Все-то нужда, да охи, да воз- дыханія... И чего, думаю я, недостаетъ имъ?.. Эдаісіе-то молодцы, да ие могутъ другъ съ другомъ за одно сойтись, вплот- ную, другъ дружку поддержать,—да еже- ли бы эдакой-то артелыо какихъ бы дѣ- ловъ можно надѣлать!.. Для ума помра- ченіе!.. Каменныя бы палаты у всЬхъ были, а не то что съ рублишка на руб- лишко перебиваться... А это что за жизнь. на словахъ чужую бѣду рукой разведемъ, и такъ-то чужую ж и з ііь устроимъ, и эдакъ, и все такъ складно выходитъ, а у се- бя—одно воздыханіе!.. Развѣ это жизнь?.. Такъ, одно проживаніе... Вотъ я тебѣ признаюсь откровенно, отъ сердца, по- тому я тебя люблю и уважаіо,—призна- юсь отъ души, что я такъ объ васъ ду- малъ и осуждалъ... Иризнаюсь!.. Баре, молъ! Что имъ! Я засмѣялся. — Нѣтъ, друзья мои, вы надъ этимъ не смѣйтесь... Я искренно каюсь: осуж- далъ... Потому думалъ: вотъ,-молъ, мы, мужики, хоть и лыкомъ сшиты, а небось свое дѣло тонко ведемЪ... дружно... Такъ- то!.. А вотъ, молъ, вы и ученые, и ум- ные—а вотъ у васъ нехватка... Да, осуж- далъ!.. А жизнь-то, вишь, впередъ не учтешь... Нѣ-ѣтъ. Объ нее зубы-то по- ломаешь, другъ!.. И вижу я теперь, что было это съ моей стороны не болѣе какъ гордость, грѣхъ смертельный изъ семи грѣховъ человѣческихъ. — Ну, разскажи же мнѣ это ваше дѣло. — Теперь изволь, теперь я разскажу съ удовольствіемъ... Вѣдь, н дѣло-то не ахти важное, только у насъ оно продол- жительно вышло. II ІІарфенъ ІІарфенычъ, свернувъ си- гаретку, сталъ рязсказывать. III. — Да видишь ли, въ чемъ у насъ нро- изведеніе дѣла было, — началъ ІІарфенъ Парфенычъ, онять повеселѣвъ и улыба- ясь: —Живутъ около нашей деревни по- мѣщицы, двѣ дѣвицы, возрастныя ужъ, двѣ барышни ихъ послѣ мамыньки оста- лись; одну звали Маришь, а другую Ка- тишь... Такъ ихъ еще маменька прозы- вали, и сами онѣ себя такъ зовутъ... А, вѣдь, мужики-то, послѣ воли, стали на- родъ непокорный,—ну и мы, значитъ, у себя на деревнѣ сталп ихъ звать Маришь да Катишь... Тоже, вѣдь, нашему брату волю-то дай,-—опъ ужъ и Бога заоудетъ!.. А барышни онѣ были смирныя, богооояз- ливыя, обходительныя, и все то въ сво- емъ домикѣ сидѣли да садочкомъ зани- мались: очень ужъ онѣ были робкія да конфузливыя, и главнымъ образомъ роо- ки чтб касается мужского нолу... II въ городъ поэтому развѣ разъ въ годъ съѣз- дятъ, и къ себѣ нзъ мужеского полу рЬд- ко кого принимали... Монашки—одно сло- во!.. Такъ объ нихъ мы и нолагали... Вотчина у нихъ была изрядная, и капи- талецъ остался—жить можно имъ было, на однѣхъ до смерти хватило бы. Іакъ вотъ эта ихъ самая земля бокъ-о-бокъ съ нашей быда, и какъ разъ къ на-