b000002165

2 6 8 ДЕРЕВЕНСКІЕ ПОЛИТИКИ. Вамъ становится грустно, но все же вы почему-то довольны, что васъ встрѣтилъ старикъ Харитоновъ. Вы думаете: никто меня, кромѣ него, не встрѣтилъ. Что же, или отчаялись меня увидѣть? Или, мо- жетъ быть, уже некому встрѣтить? — У васъ сжимается сердце; но опять образъ старика Харитонова веселитъ васъ ... А тутъ и другіе знакомцы встрѣтились. Только что вы взвалили на плечи котомку свою, спустились по тремъ приступкамъ съ платформы, какъ изъ - подъ дрезины вылѣзъ, едва волоча ноги, старый, посѣ- дѣвшій и вылинявіній песъ и, подойдя къ вамъ, обнюхалъ васъ. И онъ все еще живъ! Это песъ Харитонова. Они вмѣстѣ поступили на желѣзную дорогу. А вотъ и знакомая роща. Вы бойко идете по ней, не заходя отдыхать въ новый трактиръ, выстроившійся предъ деревенькой близъ станціи. Но далыне и скорѣе! Вы вышли изъ рощи и предъ вами лугъ.' А тамъ, далыне, искрится на солнцѣ серебристою чешуей рѣка, — знакомая, родная рѣка. Вы спѣшите къ ней, снѣнште окунуться въ ея мягкія, нѣжныя, теплыя волны—и омыть прахъ съ ногъ своихъ. Вольно, отрадно дышется вамъ, освѣженному, си- дя на ея зеленомъ крутомъ берегу. Близъ васъ вьется надъ нею бѣлый рыболовъ. А вонъ, вдали, показалась мачта плоско- донки, плавно катящейся по ея спокой- ной, зеркалыюй поверхности. Рядъ обра- зовъ и картинъ быстро проносится въ ва- шей головѣ и первое, что припоминает- ся вамъ, это непремѣнно вашъ отъѣздъ отсюда: онъ встаетъ въ вашемъ вообра- женіи съ фотографическою точностью. Вамъ и весело, ихочетсяплакать,исерд- це щемитъ какое-то неопредѣленное том- леніе... Въ концѣ августа 187... года, по бе- регу болыной, но мелководной рѣки, близъ станціи одной изъ центральныхъ желѣз- ныхъ дорогъ,шелъ молодой парень,толь- ко что сошедшіи съ послѣдняго поѣзда. Онъ былъ въ длинной чуйкѣ, съ подо- бранпыми за поясъ полами, изъ-подъ кото- рыхъ виднѣлась розовая, ситцевая рубаха, конецъ пестрой жилетки, съ разноцвѣтными стеклянными пуговками, и старыя брюки, какія продаютъ настоличныхъ толкучкахъ, засунутыя въ легкіе „барскіе“ стоптан- ные сапоги; на русой, кудрявой головѣ его плотно лежалъ суконный новый кар- тузъ, съ блестящимъ ремешкомъ по око- лышу. На спинѣ онъ несъ легкую коро- бзчнку, съ которою ходятъ офени. Коро- бейнику бѣло лѣтъ подъ тридцать. Ру- сая бородка, какъ видно, не росла боль- ше, но за то кудрявилась все гуще и гу- ще. Онъ шелъ и думалъ. Вотъ какіе образы и сцены проносились въ его го- ловѣ. Былъ ненастный осенній вечеръ. Въ старой, болыпой, съ развалившимся ни- зомъ, въ которомъ уже давно никто не жилъ, двухъэтажной избѣ одной убогой деревеныш, верстахъ въ двадцати отъ ближашей желѣзнодорожной етанціи, стол- пилось необычно много народа. Низень- кій, худой человѣкъ, въ подвязанномъ платкомъ пальтичкѣ на кошачьемъ вылѣз- шемъ мѣху, съ бобровымъ воротникомъ, болыне напоминавшемъ облѣзлые бока стараго пса, чѣмъ сибирскаго бобра, то присаживался на уголъ лавки у двери, то опять вставалъ, всматривался въ смер- кавшійся на дворѣ день, постоянно за- куривалъ трубку и предавался соболѣз- ваніямъ. — Ну, опоздаемъ!... Я знаю!... Ахъ, ты, Боже мой!... Мужики!... Увалыш!... Чего взять?!. Пожалйста, поторопитесь!.. — Нѣтъ ,не опоздаемъ... Мы тоже по- рядки знаемъ, въ Петербургъ этотъ не разъ, кажись, ѣзжали,—флегматично за- мѣчалъ другой собесѣдникъ, лѣниво по- тягивая сигаретку. По всему замѣтно бы- ло, что это—фабричный, ничему не удив- ляющійся, если бы даже встрѣтилъ са- мого чорта, ни отъ чего не приходящій въ восторгъ, полный сознанія, что ему, какъ питерцу, давно все на свѣтѣ из- вѣстно и деревнѣ не выдумать никогда такой штуки, которая привела бы въ не- доумѣніе его цивилизованный умъ. — Ну, выбирайтесь и то скорѣе!.. Че- го тянуть-то! Тоска! Только избу-то вы- студили,—сваливаясь ногами въ валеныхъ сапогахъ съ печи, сердито проворчалъ съ взъерошенной лохматкой мужикъ, но бритый, очевидно, обломокъ помѣщичьей дворни, прилѣпившійся къ мужикамъ. — Сейчасъ, сейчасъ... Повремените... Успѣется... Богъ знаетъ, когда придется свидѣться... На заработки итти— не въ кабакъ сходить!.. Оберни, милый, шею-то. Ты ему, Прасковья, вотъ бы шерстяной- то платъ отдала... Дай-ка я повяжу... Дорога далы іяя!..—бойко говорила жен- щина лѣтъ тридцати, въ синемъ шугай- чикѣ, повязанная болыной ковровой ша- лыо, какъ видно, знакомая уже давно съ городской жизнью и не разъ ходив- шая „въ люди“ . Она хлопотливо осма-