b000002165

X Л 0 п ц ы . 13 — Рано бы, мотри, Ванъ Ванычъ,— смирснно и здѣсь замолвилъ было мой отецъ, скосивъ жалостливо какъ-то на бокъ свою голову и гладя меня одною рукой,—очинно еще молодъ бы... — Мо-ола-адъ!—протянулъ управляю- щій.—А ты балуй его еще... Вы благо- дарны должны, кажись, быть... Моладъ,— такъ въ мастера скорѣе выведу. — По себѣ знаю, Ванъ Ванычъ, тягост- но съ измалолѣтства-то. — А тебѣ плохо, што ли'?... Али вамъ все даромъ?.. Должны вы быть намъбла- годарны, али нѣтъ, ежели мы такую васъ араву содержимъ?.. Хлѣбъ, изба, одежа, водка—все... Долженъ ты быть благода- ренъ, говори?! — Благодарны... Что говорить!.. Экую араву!—отвѣчали, кланяясь, тятьки, впол- нѣ, кажется, соглашаясь, что содержать такую араву и-и какъ много стбитъ. — Ну, то-то. Ты долженъ знать, какъ я за благодарность удовлетворить люблю. Тятька поклонился низко-низко и смач- но усмѣхнулся, такъ какъ онъ хорошо зналъ, въ чемъ силиіца этого удовлетво- ренія. — Жена! — крикнулъ управляющій, вставая,—поднеси-ка водки, вотъ ему... Онъ чувствительный... А ты учись, бе- стія, у отца-то послушности,—обратился онъ ко мнѣ и отодралъ при этомъ случаѣ за вихоръ для внушенія. Съ этой самой минуты пріобрѣла для меня заводская контора великое значеніе. Смутное чувство мучительной истомы въ тѣлѣ до содроганія охватываетъ меня, когда встанутъ вдругъ въ памяти эти первые непосильные рабочіе хлопецкіе дни. — Шабашъ!—громко крикнулъ въ суб- ботній вечеръ надсмотрщикъ, стоя у пе- сочныхъ часовъ, — это было въ первый разъ услышанное нами, хлонцами, завод- ское слово,—и что-то дрожыо пробѣжало по истомленному хлопецкому тѣлу. Какъ будто ошалѣлые, обезпамятѣлые, неслись мы на село, а измолсденное тѣло на каждый шагъ твой отзывалось болыо. — Тяжко, бабушка, тяжко!—вопили мы предъ вольнымъ человѣкомъ,: бабушкой Матреной, повѣряя ей на разные голоса первое свое ліалое хлопецкое горе. — О-охъ, знаю, касатики мои, знаю! — чуть ие вопила вмѣстѣ сънами старуха, словно всею своею душой проннкая въ ре- бячье горе. — Посмотри-ка вотъ, бабушка, ты у меня ноги, обжогъ я ихъ болыіо, какт. при такомъ огнѣ работалъ,—вопитъ ма- лый хлопецъ, показывая бабушкѣ Матре- нѣ свои худыя ноги съ вздувшеюся въ иарывы кожей отъ обжоговъ раскален- нымъ стекломъ, которымъ нѣтъ того дня, чтобы съ непривычки не жгли мы, хлоп- цы, необутыя, въ лѣтнія работы, ноги свои. — А мнѣ вотъ, бабонька, брызнуло на руки стекло-то такою искрою огненной,— вопитъ другой хлопецъ, протягивая свои худосочныя, чуть не до кости прожжен- ныя рученки. — Вижу, малые мои работнички, о-охъ, вижу и знаю,—причитала вмѣстѣ съ на- шимъ ребячыімъ воплемъ бабушка Ма- трена, осмотрѣвъ въ это время наши хло- пецкіе недуги. — ІІогодите-ка, вотъ я отъ Божьей лам- падки маслица возьму... Знаю я, помо- гаетъ вамъ это маслице Божье,—говорилъ „вольный человѣкъ“ , обвязывая наши раны. — Поотдохните-ка вы, малые, а я ка- кого ни есть нѣстечка понріищу вамъ,— все задушевнѣе говорила бабушка Ма- трена, и отыскавъ ставила предъ нами нѣ- стечко, которое было не въ примѣръ луч- ше, чѣмъ горячій намазанный медомъ сит- ный управляющаго. Послѣ этого иѣстечка вдругъ начинаешь чувствовать, что въ усталое тѣло твое какъ будто влилось что-то такое, что вотъ такъ и хочется вспрыгнуть, хочется ле- тѣть и летѣть, но истомленные члены не- подвижны и словно клещами приковали тебя къ лавкѣ. А на. другой день, въ воскресенье, мо- лодыя ноги уже съ ранняго утра носятъ насъ по бабушкиной „благодати-загумен- никамъ “; свѣжій воздухъ такъ и прони- зываетъ тебя, словно выгнать хочетъ гарь и дымъ изъ груди, надышавшейся ими въ заводской гутѣ. — Страшно намъ, бабонька, работать- то ,—опять плачемся мы, хлопцы, бабуш- кѣ Матренѣ, собравшись въ позднія су- мерки опять за ея нѣстечкомъ, когда зав- трашній день встанетъ въ нашей головѣ страстыо Божіей. — Лягте-ка, ребятки, лягте, уснитр, да не думайте... Поздно ужъ. теперь итти- то.... А завтра по евѣжей росцѣ такъ-то добро лѣсомъ отхватаете. И мирно засыпали мы, а. въ полуснѣ какъ будто неясно видѣли и слышали, какъ