b000002165

2 4 4 ИЗЪ ОДНИХЪ ВОСПОМИНАНІЙ. батая фигурка, ковыляя на кривыхъ ногахъ, съ большою бородой и огром- ной копной волосъ на головѣ, вмѣсто шапки. — Кого надо? — опросилъ онъ опять, останавливаясь на нѣсколько гааговъ отъ меня. — Ты сторожъ?—снросилъ я. — Сторожъ. — Развѣ здѣсь уже еще никто не жи- ветъ? — Нѣтъ ... Кромѣ вотъ меня да ста- риковъ, никто не живетъ. — Отчего же такъ?.. — Да вотъ ужъ годовъ десять перевели ириходъ... Перевели... Вонъ въ село... за пять верстъ... Купедъ тамъ дерковь вы- велъ каменную... И колокольню... боль- шу-ую!.. Видать, чай, днемъ-то издале- ка!.. Ну, вотъ эта самая...—заговорилъ охотнѣе сторожъ и, раскланиваясь, по- дошелъ уже ко мнѣ вблизь.— А вы чьи такіе? — Я въ деревню пришелъ... въгости ... на праздникъ... Да вотъ зашелъ сюда... побывать... здѣсь мой дѣдушка былъ... и бабушка... — Такъ, такъ... Могилки, значитъ, на- вѣстить?.. Что жъ, хорошее дѣло... Помню я дѣдушку-то вашего ибабушку... Вотъ, поди, что въ скорости послѣ того, какъ дѣдушка-то вашъ умеръ, приходъ-то и перевели... Народъ-то здѣсь, вишь, заба- ловался... своеобышенъ сильно... Лѣсъ, вѣдь, здѣсь-—вотъ главное дѣло!.. Ну, и теперь тамъ приходъ богатый! Храмъ изукрасили—красота!.. фабрика тамъ... вотъ ужъ за мое время выросла, ровно изъ-подъ земли... На тысячу рукъ пуще- на... Присядьте! И разболтавшійся старикъ словно ра- дуется, что ему есть здѣсь съ кѣмъ по- говорить. Мы садимся на ветхія ступеии папер- ти ... Мѣсяцъ бросаетъ на насъ таин- ственныя тѣни и играетъ сивеватымъ от- блескомъ въ потускнѣвшихъ окнахъ бѣд- ной церкви. Мы поговорили, вспомянули былое, по- мянули добрымъ словомъ, чтб было до- стойно памяти, и разошлись. Уходя, я еще разъ обертываюсь на дряхлую. церковь, и меня охватываетъ цѣлый пот.окъ воспоминаній: тѣни про- шлаго, кажется мнѣ, какъ привидѣнія но- сятся между темною листвой деревьевъ. Вспоминается Вакула съ его наивнымъ умиленіемъ предъ деревенскнмъ храмомъ, въ которомъ сосредоточивалось для него все высокое жизни: и вѣра, и высшій ра- зумъ, и поэзія, и искусство, и всеобъем- лющая любовь, которая соединяла въ одно—и людей, и воробышковъ, и голуб- чиковъ, и цвѣты, и его самого, Вакулу... Да, думается мнѣ, вѣдь, и здѣсь было- такъ много свѣтлаго, хорошаго, добраго... И у меня невольно вертится на губахъ какой-то вопросъ, который мнѣ хочется сказать себѣ, но я никакъ не могу уло- вить его... И опять я ощущаю, какъ охва- тываютъ меня, заливаютъ холодныя вол- ны одиночества и тоски... „Чѣмъ же мы виноваты?“ спрашиваю я себя, и вдругъ на глаза навертывают- ся слезы... Мнѣ стыдно, но я рѣшитель- но не въ силахъ ихъ сдержать... Когда я вошелъ въ деревенскую улицу, на ней уже была полная тишина, и мѣ- сяцъ обливалъ ее своимъ серебристымъ сіяніемъ; толысо кое-гдѣ еще чернѣлирас- ходившіяся по избамъ кучки, да въизбѣ Сухостоевыхъ былъ огонь. На завалинѣ избы я нашелъ одного- только Симеона Потапыча, который под- жидалъ меня. — А я тебя искалъ... Ты что же ушелъ, Василій Петровичъ?— спросилъ онъменя. — Такъ ... взгрустнулось что-то... — Точно что... для тебя тутъ есть... непривычное, это вѣрно... Ну, только они люди хорошіе, выдержанные. Мы помолчали. -— Поѣдимъ вотъ попросту, да и спать ляжемъ... Всѣ ужъ спятъ. Только вонъ еще главарн-то ихъ все „утруждают- с я “ ,—указалъ Симеонъ Потапычъ на дверь избы, когда мы проходили къ своему мѣ- сту на помостѣ. И вотъ я лежу на соломѣ, на мосту, и чувствую, какъ мало-по-малу мнѣ стано- вится хорошо, отрадно, пріятно... Но я не знаю, отъ чего это,—отъ усталости ли, отъ дневныхъ впечатлѣній, отъ долгаго ли тяжелаго душевнаго напряженія, или же оттого, что вотъ, плечо съ плечомъ, лежатъ возлѣ меня Симеонъ Потапычъ и Илюша, а тутъ же рядомъ, вслѣдъ за ними, еще другіе „простые люди“... Я слышу мѣрное, здоровое дыханіе ихъ грудей, и мнѣ кажется, что я теперь хотя нѣсколько знаю и понимаю, чѣмъ полны эти груди... Я чувствую, какъ что-то тихо и слад- ко убаюкиваетъ меня, и я засыпаю.