b000002165

2 4 0 ИЗЪ ОДШІХЪ ВОСПОИИНАНІЙ. ся, что волны, которыя она катитъ мимо меня, подымаются все выше, п вотъ — того глядп—захлеснутъ и зальютъ меня... Что я имъ, этимъ волнамъ? VII. Гляжу, на дворъ, безъ шапкп, весь красный отъ пота, вышелъ Симеонъ Пота- пычъ и иіцетъ глазами меня. — Василій Петровичъ! Куда же ты за- дѣвался? А мы про тебя, признаться, и забыли... Заговоршшсь тамъ... ІТарОдъ тутъ очень до всего дошлый... Поди, по- слушай... Что же ты?—говоритъ Симеонъ Потапычъ, почти насильно увлекая меня въ избу. Мы проходимъ черезъ дворъ, полный теперь скотомъ. Пожилая женщина и мо- лодая красивая дѣвка, обѣ въ рубахахъ, съ приподнятыми высоко подолами, изъ- подъ которыхъ сверкаютъ здоровыя, на- пружившіяся икры, снуютъ по двору съ подойниками и лоханями. Такой парной, мягкій воздухъ виситъ въ глубннѣ двора, о такомъ трудовомъ достаткѣ, довольствѣ и устойчивомъ порядкѣ говоритъ и эта скотина, и женщины, и вся эта хозяй- ственная хлопотня, что какъ-то невольно сжалось сердце у меня, бездомнаго ски- тальца... — Яковъ!—вдругъ окрикнулъ Симеонъ Потапычъ. Я обериулся и увидалъ Якова, стояв- шаго неподвижно въ углу между распах- нутыми воротищами и стѣной двора. ІІри- ложившись къ стѣнѣ, никѣмъ незамѣча- емый, опустя голову, онъ сердитыми гла- зами, исподлобья, съ какой-то злой, за- вистливой жадностыо смотрѣлъ въ щель, вглубь двора. — Яковъ!—окликнулъ его Симеонъ По- тапычъ снова. Яковъ вдругъ встрепенулся, смѣшался, оробѣлъ и сконфузился. — Пойдемъ въ избу... Чего тутъ смо- трѣть?.. Тамъ все же для души полезнаго не мало услышишь... Яковъ молча и послушпо, но попреж- нему стараясь спрятать себя отъ всѣхъ, пошелъ за нами. Признаюсь, странное и самого меня уди- вившее чувство овладѣло мной, когда я переступилъ порогъ этой простой, но, ви- , димо строенной очень давно, изъ громад- ; ныхъ, толстыхъ, коричневыхъ п уже почти потемнѣвшихъ бревенъ, избы „тружени- ковъ“ ... Это было чувство не то неопре- дѣленнаго уваженія, не то тайной робо- сти, смущенія и стыда. Въ моей головѣ какъ-то быстро и смутно промелькнули и дѣтскія впечатлѣиія, давно совсѣмъ забытыя, и этотъ потокъ интимныхъ ин- тересовъ, которые несли сюда, довѣрчиво и наивно, всѣ эти простые люди, и эти безконечные, доходившіе вглубь вре- менъ, ряды самоотвергавшихся „труже- никовъ“ , изъ вѣковъ, капля по каплѣ, клавшнхъ основаніе чему-то мощному, упорному... Въ длинной, болыной комнатѣ избы, гдѣ, кромѣ стоявшей въ заднемъ углу печи, не было ничего лишняго, — ни перегоро- докъ, ни хозяйственнаго скарба,—сидѣло уже доволыю много народа, вдоль стѣнъ и около стола, подъ божнпцей, на кото- рой лежали только книги. Я и Яковъ, словно по уговору, не го- воря нп слова другъ другу, садимся въ самый дальній уголъ. На насъ мало об- ращаютъ вниманія. По напружившимся лбамъ, по напряженнымъ взглядамъ, по оживленнымъ, раскраснѣвшимся лицамъ тѣхъ, которые стояли и глядѣли около стола, съ разложенными на немъ книгами, было слишкомъ замѣтно, насколько важ- ны и серьезны были для нихъ рѣшавшіе- ся тутъ вопросы, чтобы обраіцать вни- маніе на входившихъ и выходившихъ. Подъ самой божницей сидитъ старикъ, дѣдушка Терентій, видимо, изнеможенный, усталый и, относительно, кажется, дале- кій отъ того, что происходитъ кругомъ. Онъ сидитъ то опустивъ голову, ТО ІІИОГ- да съ глубокимъ вздохомъ поднимаетъ ее, обращая кверху безцвѣтные, влажные глаза. ІТо лицо его неподвижно, сурово и серьезно. Чѣмъ болыне я смотрѣлъ на него, тѣмъ болыне н болыне мнѣ пред- ставлялось, что онъ—это тотъ старикъ, который выпроваживалъ насъ изъ тѣс- ной избы, въ ту ужасную „ночь бѣгства", и говорилъ; „выѣзжайте съ Богомъ. Что намъ вмѣстѣ дѣлать? Вы насъ не видѣли, мы—в а съ !..“ Да и для всѣхъ здѣсь со- бравшихся онъ былъ толысо этимъ жи- вымъ отраженіемъ далеко прошлаго и говорилъ, говорилъ своимъ присутствіемъ только объ одномъ, казалось: „ие за- бывайте вы, растущія поколѣнія, что у васъ есть исторія, которую освятили сво- ими страданіями, кровыо, самоотверже- ніемъ цѣлые ряды поколѣній... Только у тѣхъ дѣло прочно, которые умѣютъ знать, понимать и чтить свою исторію...“ Я вижу за столомъ почти уже все зна-