b000002165

Т Р У Ж К Н И К и. 2 3 9 тѣмъ ннтересы этой толпы становятся отъ меня какъ будто далыне, дѣлаются непо- нятнѣе, и я начинаю ощущать тоскливое, неопредѣленное чувство одиночества и от- частп недоумѣнія предъ тѣмъ, что дѣ- лается вокругъ меня. А потокъ своеобразныхъ, почтн неуло- вимыхъ для меня интересовъ, чаяній, го- ря, скорбей и надеждъ, продолжаетъ все сосредоточиваться около этой странной избы, которая мало-по-малу начинаетъ какъ будто все расти выше и выше предъ моими глазами, среди другихъ. Мнѣ просто кажется иевѣроятнымъ, чтобы въ этой окутанной кругомъ соломой, трех- оконной избѣ могло вмѣститься все это, что принесло съ собой столько самыхъ интимныхъ, самыхъ глубокихъ и сокро- венныхъ человѣческихъ помысловъ и вожделѣній... И въ это же время, вотъ тутъ, всего въ нѣсколышхъ шагахъ, не прерываясь, идетъ размѣреннымъ порядкомъ обычная деревенская жизнь: бабы, кажется, еще поспѣшнѣе снуютъ изъ дворовъ къ ко- лоддамъ и обратно; дѣти шумно пере- кликаются, какъ воробьи перелѣтая съ одного конда деревни на другой; слы- шенъ ревъ приближающагося стада, му- жики спѣшно возвращаются со поля съ сохами. Вотъ двое изъ нихъ проѣхали вблизи насъ. Ихъ окликнули. — Провъ Павлычъ! Что же вы? Васъ, вѣдь, здѣсь поджидають. — Сейчасъ, сейчасъ! - говоритъ одинъ изъ пахарей,—вотъ только уберусь... И черезъ пять минутъ онъ уже возвра- щается, отирая рукавомъ потъ со лба, но не одинъ, ихъ трое. Самый этотъ па- харь, низенькій, худой человѣкъ, съ тем- нымъ худымъ лицомъ, съ жидкою малень- кою и едва видпою бородкой, съ блуж- дающими хлопотливыми и иапряженно- томными глазами, и съ нимъ два рослыхъ рыжихъ мужика, въ фуражкахъ, но въ простыхъ рубахахъ и босикомъ. Одинъ изъ нихъ быстрымъ, привычнымъ и прони- цательнымъ взглядомъ окидываетъ всѣхъ насъ и проходитъ уже мимо, но вдругъ, какъ будто что-то замѣтивъ, возвращает- ся и, вглядываясь въ меня, спраши- ваетъ съ подозрительнымъ смиреніемъ: городскіе будете? — Да. — Къ кому же вы, то-ись... будете?.. — Къ Марку Терентьичу. — А!.. II онъ, все еще подозрительно оберты- ваясь на меня, проходитъ, вмѣстѣ съ первыми, къ избѣ. Многіе изъ лежавшихъ на землѣ подни- маются, другіе снимаютъ шапки. А меня при этомъ допросѣ еще боль- ше начииаетъ охватывать неопредѣленное тоскливое ощущеніе одиночества и отчуж- денія... „И имѣютъ право, д а ,—думаю я съ грустыо: — человѣческой кровыо шутить нельзя...“ Вотъ ревъ, блеянье стада, слышится все ближе, и, наконецъ, оно медленно расплылось по деревенской улицѣ; мимо насъ засновала скотина; женщины, дѣти— все перепуталось, лошадн, коровы, овцы, люди. Среди поднятаго шума слышу, громко говорятъ: „Пріѣхалъ! Пріѣхалъ!.. Я невольно и поспѣшно вскакиваю вмѣстѣ съ другими съ завалины, какъ будто пріѣздъ кого - то долженъ былъ отвѣтпть таинственнымъ запросамъ и моей души. ЬІо въ это время случившаяся опять около меня старушка предупреждаетъ меня. — Нѣтъ, касатикъ, это не М арка,- это, вишь ты, дѣдушку Терентья прнвез- ли... Возятъ его у насъ, съ утра. до ве- чера возятъ, и наши и не нащи возятъ... больныхъ ради исцѣленія... А ужъ, поди, родимому восемь десятковъ, а. то и боль- ше будетъ... Всю жизнь такъ-то утруж- дается... Ужъ такой . цѣлитель — цѣны нѣтъ!.. Какая болѣзнь у кого ни будь— и лѣчить безъ того не примется, чтобъ не утрудить себя... Ежели кому лихо- манку лѣчить — день себя измождаетъ: одннъ хлѣбецъ да водицу потребляетъ; ежели что потруднѣе — недѣлю измож- дается, — примѣрно, крови у женскаго дѣла пріостановить... А ежели, прнмѣр- но, бѣсовъ изгонять — три недѣли, род- ной, утруждается; высохнетъ еле щепка, въ чемъ только душа держится... ІІу, и случаевъ не запомнимъ. чтобы безъ поль- зы было!.. Я опять механически сажусь на зава- лину и когда смотрю, какъ мужчины н женщины осторожно высаживаютъ подъ рукн изъ телѣги еле живого, сѣдого, какъ лунь, худаго и длиннаго старика, какъ моя старушка уже подбѣжала тутъ же и что-то тоже хлопочетъ около него, мнѣ становится все грустнѣе... И я смотрю и смотрю опять на волнующуюся предо мною, чуждую мнѣ жизнь, и мнѣ каж.ет -