b000002165

2 3 8 ИЗЪ ОДНИХЪ ВОСПОМЙНАНІЙ. вать... и отъ разума, и по Писанію (а и всего-то четырнадцатый годъ шелъ)... Нашн всѣ возрадовались, старцы -то го- ворятъ: „Господь за насъ устамиотрока гласъ подаетъ!..“ Я смотрю на молодого мужика и всѣ продолжаютъ смотрѣть на него, пока онъ отпускаетъ у лошади поводъ и привязы- ваетъ къ кольцу у воротъ. Затѣмъ онъ неловко какъ-то повертывается, степенно снимаетъ картузъ и, проходя къ крыль- цу, смуіценно раскланивается съ наро- домъ, обѣгая всѣхъ тѣмъ быстрымъ, ни на комъ пе останавливающимся, взглядомъ, которымъ смотрятъ молодые люди, когда знаютъ, что на нихъ обраіцено общее вниманіе. Онъ высокъ, здоровъ, коре- настъ, съ русою головой и рыжеватою курчавою бородкой. Такъ онъ пышетъ здоровьемъ, силой, молодостыо, даже удалыо, что все это какъ-то рѣзко рвет- ся наружу изъ - подъ напущенной степен- ной и смиренной сдержанности... Я вспоминаю Снмеона ГІотапычаиИлюшу. Снмеонъ Потапычъ все не возвращается изъ избы, а Плюша давно уже ушелъ отъ меня и, переходя отъ группы къ группѣ, внимательно-сосредоточенно и молча вслу- шивается въ говоръ... Вотъ онъ подо- шелъ къ кому-то сидѣвшему на самомъ дальнемъ краю, гдѣ-то въ уголкѣ. Это Яковъ, который давно догналъ уже насъ и давно сидитъ, никому не подавая виду, вдали отъ всѣхъ, и что-то странное было въ его несчастной фигурѣ, — въ этомъ засаленномъ жилетѣ, надѣтомъ на гряз- ную рубаху, въ этомъ темномъ худомъ, испитомъ лицѣ, въ этихъ рѣденькихъ короткихъ штанишкахъ, еле державших- ся на длинныхъ тоикихъ ногахъ... Каза- лось, онъ готовъ былъ спрятаться со- всѣмъ, уйти еще болыне отъ всѣхъ, и только угрюмо смотрѣвшіе „быкомъ" ис- подлобья черпые глаза говорили о томъ, какъ онъ упорно пересшшвалъ свое роб- кое смущеніе... Я вижу, какъ 'Илюша показываетъ на меня, но онъ настойчиво и отрицателыю мотаетъ головой... VI. Между тѣмъ народъ около избы Марка Сухостоева все прибываетъ. Разговоры становятся шумнѣе и нерасборчивѣе: въ разныхъ мѣстахъ говорятъ разомъ. Тѣхъ бабъ въ повойиикахъ, которыя говорили съ больною женщиной, уже не видать,— ихъ замѣнили другія. II самый приходя- щій народъ становится разнообразнѣе; среди крестьянскихъ, болыпе попадается фигуръ, лицъ неопредѣленнаго, городско- го, зажиточнаго, по крайней мѣрѣ по одеж- дѣ, типа. Я уже еіце болѣе не въ состо- яніи слѣдить за говоромъ. Я успѣваю ловить только обрывки фразъ. Вотъ кто- то говорнтъ глухо: — Выселяться!.. Легко сказать... Охо- хо!.. А гробы-то?.. Гробовъ-то сколько, гробовъ-то... Все, вѣдь, дѣдовскіе, роди- тельскіе... Не мало труженическихъ косто- чекъ уложили... Эхе-хе-хе!.. Кто-то отвѣчалъ: — Ничего!.. Унывать— зачѣмъ уны- вать?.. Надо уповать, а не унывать!.. Вотъ какъ Господь учитъ!.. — Не пріѣхалъ еще Марка-то?—спра- шиваетъ кто-то. — То-то еще нѣтъ... — А народу набирается много... — Да и дѣло не малое... Мѣсяцъ въ отъѣздѣ былъ... Привезетъ всего... — И пошла это, милая, хранцузская болѣсть... Вотъ и портитъ, и портитъ народъ. Дѣдушка Терентій — и тотъ не одолѣетъ... „Нѣтъ, говоритъ, и моя си- ла не беретъ: людоѣдная, говоритъ, эта болѣзнь“ ... И завелась, милая, эта пакость вотъ ужъ на нашихъ глазахъ ... все съ фабрики тащатъ,-—гдѣ-то ворчливо шеп- четъ старуха. — Къ Марку Терентьичу?—спрашива- ютъ сбоку. — Да,—отвѣчаетъ странная, угрюмая личность въ длинномъ сюртукѣ ниже ко- лѣнъ, въ сапогахъ кувшинами. — Не изъ „нашихъ“ будете? — Нѣтъ ... — Насчетъ сумнѣніевъ, значитъ? — Да... — Доброе дѣло!.. Суровый сюртукъ молчитъ. — Али отъ жизни обида вышла? Но суровый человѣкъ опять молчитъ и, погруженный въ собственный внутренній міръ, онъ отходитъ отъ сердобольнаго, но докучливаго собесѣдника. Я неволыю продолжалъ слѣдить за этимъ страннымъ человѣкомъ: что-то при- ковываетъ меня къ нему, и мнѣ самому хочется повторить вопросъ „о житейской обидѣ“ , чтобы получить отъ него отвѣтъ. Я уже ничего не могу разобрать въ сплошномъ, но сдержанномъ говорѣ, рас- тущемъ вокругъ меня. Я только все яс- нѣе начинаю чувствовать, что чѣмъ боль- ше растетъ вокругъ меня этотъ говоръ,