b000002165

Т Р У Ж Е Н И К Е . 2 2 9 „батюшки“ многоразличныя должности: онъ былъ и звонарь, и сторожъ, и скот- никъ, и даже нянька... Ссмь, восемь, девять! считаю я, но уже не тотъ я, который лежитъ здѣсь на соломѣ, рядомъ съ Симеономъ Потапы- чемъ и Илюшой, но тотъ десятилѣтній мальчикъ Вася, который пріѣхалъ гостить къ дѣдушкѣ - попу и который пугливо проснулся подъ рѣзкіе звуки колокола, разметавшись на постланномъ на полу дѣдушкиной залы войлокѣ. Съ послѣд- нимъ ударомъ я приподнимаюсь и огля- дываюсь: вотъ дѣдушка, высокій, сѣдой попъ, съ длинною бородой, въ бѣлой длинной рубахѣ и портахъ, съ болыпимъ животомъ и высокой грудыо съ мѣднымъ крестомъ, сложилъ кожанную книгу, всталъ и истово молится; высоко заки- нувъ голову и сложивъ на животѣ руки, онъ внятнымъ шопотомъ читаетъ вечер- нія молитвы. „Дѣдушка, эта Вакула звонитъ?“ спрашиваю я, полный все еіце страха отъ пугающихъ тяжелыхъ сно- видѣній... „Да, Вакула... Спи, дружокъ, съ Господомъ, спи спокойно!“ II ынѣ, дѣйствительно, становится легко: язнаю, что Вакула бодрствуетъ, что онъ вы- лѣзъ изъ своей сторожки, подползъ къ колокольнѣ и дергаетъ за длиннную ве- ревку, привязанную къ языку колокола, что послѣ этого онъ, не боясь ни покой- никовъ, ни волковъ, поползетъ съ грохо- тѵшкой въ рукахъ и вокругъ деркви и кладбища, и кругомъ всего погоста, и пока будетъ раздаваться длинная ше- потливая молитва дѣдушки, я могу сно- ва безбоязнеино и спокойно заснуть... II. Я очень любилъ своего дѣдушку, и мнѣ доставляло болыпое удовольствіе, когда раза два въ годъ мы съ матерыо пріѣзжали гостить „на погостъ“ изъ бар- скаго имѣнія, въ которомъ мы жили. Лю- билъ я мягкое, добродушное лидо дѣдуш- ки, когда о ііъ ласкалъ меня; любилъ его, когда приносилъ онъ мнѣ изъ церкви просвиры или медовые помннальные пря- ііи к и ; любилъ этотъ вѣчно сопроволсдав- шій его запахъ ладана и воска;^ любилъ быть въ алтарѢ во время службы и ви- дѣть его высокую, сѣдую, съ болыиимъ животомъ фигуру, въ старенькой, поблек- шей ризѣ на плечахъ, съ устремленными къ небу, полными смиренной вѣры гла- зами, съ воздѣтыми кверху руками, когда дребезжащимъ отъ волненія голо- сомъ онъ восклидалъ: „Твоя отъ Твоихъ Тебѣ приносяще о всѣхъ и за вся !..“ ; любилъ эту маленькую, тѣсную церковь съ кучкой смиренныхъ молящихся; лю- билъ смотрѣть, какъ, вздыхая и съ чув- ствомъ смиренія и уваженія, подходили они къ моему дѣдушкѣ и какъ дѣдушка, умиленно, съ слезящимися глазами, бла- гословлялъ ихъ; любилъ отца-дьякона,— сѣденькаго, сгорбленнаго старичка, въ порыжѣломъ старомъ полукафтаньѣ; лю- билъ дьячка Поликарпыча съ густымъ басомъ, котораго я болыие чѣмъ дѣдушку считалъ главнымъ человѣкомъ въ церкви и на погостѣ,—такъ онъ громко п неза- висимо говорилъ, такъ увѣренно всѣмъ распоряжался, такъ ему были извѣстны всякія мелочи въ церковномъ обиходѣ, такъ онъ хорошо зналъ, какую ризу нужно надѣвать дудушкѣ и о. дьякону, на какой страницѣ и какой тропарь въ книгѣ, и многое тому подобное. Любилъ я и бабушку, сестру дѣдушки, —эту „вѣ- ковушку“, вѣчную подвияшицу, сгорблен- ную, сухую старушку, и ужъ нечего и говорить, что любилъ Вакулу, интимность отношеній съ которымъ доходила до того, что онъ позволялъ мнѣ ѣздить на себѣ верхомъ... Такъ любилъ я всѣхъ ихъ и такъ до- рого было мнѣ все это, и ужъ, конечно, я близко принималъ къ сердцу всѣ забо- ты и тревоги этихъ любимыхъ мною лю- дей, лучше которыхъ я себѣ тогда и представить не могъ. Въ чемъ въ сущ- ности заключались этизаботы и тревоги, я не понималъ хорошеиько, но тѣмъ не менѣе помню, что мое дѣтское сердце испытывало какое-то тягостиое оіцущеніе холоднаго страха, недовольства, жалости и безнричипной тоскп... Я знаю только одно, что все это отравляло опять и опять мои дѣтскія, безгрѣшныя радости, и притомъ самая эта отрава представля- лась всегда въ какомъ-то пугающе-таин- ственномъ, фантастическомъ свѣтѣ. Дол- го, спустя много лѣтъ иослѣ того, что бы радостное и свѣтлое изъ моего дѣтства ни вспомнилось мнѣ, я не могъ пначе представить его себѣ, какъ въ сопро- вожденіи именно этого таинственнаго, ча- рующаго, щемящаго... И во всемъ этомъ таинственномъ, пугавшемъ меня и раз- страивавшемъ жизнь моихъ близкихъ и отравлявшемъ все свѣтлое въ моемъ дѣт- ствѣ, игралъ почему-то главную роль „мужикъ“,—не мужикъ Вакула, не ку-