b000002165

Ш А ГІ К А. 5 — Ие умрешь, дѣдъ, одинъ... Мы тебѣ, дѣдъ, что сродственники твои будемъ; тебя лаской не покинемъ,—утѣшаютъ его ра- бочіе въ кабакѣ.—Пей, душа, молодъ бу- дешь! — Други! шире! Раздайся теперича!— крикнулъ Ѳаддей Ильичъ, выиивъ водки, утершись полой и сбросивъ съ плечъ ар- мячишко. Раздался рабочій народъ и ѲаддейИльичъ пустился въ буйный таиецъ—присядку, въ такой буйный, въ такой утѣшительный, что самъ кабатчикъ вышелъ и подошли деревенскіе мужики посмотрѣть на воль- наго старца. — Боже ты мой, и приведетъ ли царь небесный намъ дожить до вольной старо- сти и съ душою доброй, съ людскою лю- бовыо кости положить?—вздыхало старое поколѣніе, ложась на печь и дивуясь на душу Ѳаддея Ильича. Поселился у насъ Ѳаддей Ильичъ на заводской кузннцѣ, одинокій; потому на кузницѣ, что человѣкъ онъ вольный и, по старости его, работы на эгой кузницѣ немного. Ранымъ-ранехоиько рабочіе уже слышатъ стукъ его молотковъ и его стар- ческое ворчаніе. Мужикъ съ деревни къ нему придетъ подкову поправить, шнну натяну^гь, присядетъ у него на чурбанѣ, а онъ начнетъ ему дивную новѣсть про то, какъ машины рубахи работаютъ, чул- ки вяжутъ, а самъ тянетъ и тянетъ свою маленькую черенковую трубочку. — Дивны дѣла Господни! —удивляется мужикъ и слушаетъ до тѣхъ поръ, пока стукнетъ Ѳаддей Ильичъ молоткомъ по- слѣдній разъ , сброситъ съ наковальни го- товую подкову, сунетъ въ карманъ труб- ку и скажетъ: — Ну, другъ любезный, ступай... А то сейчасъ за тобой жена придетъ, и мнѣ, и тебѣ отъ супруги твоей достанется... Такъ ты уши-то не развѣшивай! Сконфузится зазѣвавшійся мужикъ. — Ну, пойдемъ, пойдемъ, ужъ я тебя за эти разсказы т в о іі ио малости угощу,— скажетъ онъ. И поіідутъ оніі съ Ѳаддеемъ Ильичемъ въ кабакъ. А къ полдшо Ѳаддей Илыічъ ужъ не- иремѣнно въ гутѣ, гдѣ ждетъ его заеку- чавшій народъ, безмолвно работая у рас- каленныхъ печей. — 1І-ну, милый Ѳаддей Ильичъ, жарь! — кричитъ себѣ въ гутѣ поДпившій кузнецъ, иачиная отхватывать трепака на утоптан- номъ глиняномъ полу между печами. — Публика, чувствуй! —сиова кричитъ онъ и, замирая, съ нетерпѣніемъ бьетъ о полъ разбитыми сапогаш подъ звукъ гармоники, и только его старая вспотѣв- шая лысина то высоко поднимается при высокомъ скачкѣ, то снова упадаетъ чуть не къ самому полу. — ІІу, ну, Ильичъ, душши!... Ахъ, штобъ тебя прорвало... Ха-ха-ха! — за- мѣчаетъ публика, успѣвъ въ это время выдуть какую-нибудь посудину и, поль- зуясь минутой, садануть махорки. — Вотъ онъ человѣкъ-то дуіна!... Ахъ, штобъ... кабы да мнѣ!—говоритъ какой-то мастерище и бросается предъ Илыічемъ, но сейчасъ же, сдѣлавъ два колѣна,. плю- етъ, машетъ рукой и, съ сожалѣніемъ улыбаясь, хватается вновь за трубку и вновь выдуваетъ графинъ за графиномъ. — Ахъ ты, Божій человѣкъ, старый кузнечище!—взываетъ кто-то.—И что это, братцы, человѣку за линія въ жизни вый- детъ: и пьянъ человѣкъ, и веселъ чело- вѣкъ, и душа добрая?... — Жги, другъ мой сердечный, Ѳаддей Ильичъ... Дрробь! — кричитъ опять куз- нецъ.—Не даромъ наше веселье! И „жжетъ“ Ильичъ, и выкидываетъ какое-нибудь колѣнце на потѣху и уве- селеніе работающей публики. А работаю- щая публика отвѣтитъ дружнымъ хохо- томъ, когда Илыічъ старческимъ и , уве- селяющимъ голосомъ задеретъ городскую пѣсню, грустную до того, что чуть самъ старикъ не всплачетъ, и нотомъ, въ мѣ- стѣ самой великой грусти, гдѣ пѣсня поетъ: „есть много злата, серебра,—кому ихъ подарю “ , онъ вдругъ прорвется раз- ухабистымъ куплетцемъ: Мушкетеръ, зіушкетеръ На полатяхъ рѣдьку теръ! и покончитъ торжественно, протянувъ вы- сокимъ голосомъ: рѣ-ѣдь-ку те-е-ръ... И долго балуется старый Ильичъ, иока не устанетъ его дряхлое тѣло или иока ближній сосѣдскій мужичокъ не заглянетъ въ гуту и не удивится: — И што это намъ со старымъ куз- нецомъ подѣлать! Ай-ай-ай! Совсѣмъ онъ не сохранитъ свою душу съ бѣсовскими плясками. — ІІѢтъ, другъ, Ильичу зачтется это,— откликаются мастера, — потому душа у него дабрая, любящая... — ІІохлыстать бы старичка сдѣдова-