b000002165

ГОРЕ СТАРАГО ЕАБАНА. 1 6 9 и есть... Продажная душа! Ему что ко- досъ, что волосъ изъ его работы вый- детъ—все одна цѣна! Мужичокъ продолжалъ жевать, пови- димому, попрежнему равнодушно, и толь- ко при словахъ „продажная душа“ вски- нулъ на насъ глазами и на минуту пе- ресталъ жевать. — Кто онъ такой? —• спросилъ я Ка- бана. — Мужичонко-то? А вотъ по найму у ней по лѣтамъ работаетъ... Не здѣшній, изъ дальнихъ... Вотъ ужъ третье лѣто у ней батрачитъ... Сорокъ рубликовъ она ему за лѣто-то отваливаетъ, да кормеж- ка ... А какой его трудъ? Продажный... Только норовитъ отъ работы отлынять... — Ты откуда? — спросилъ я бѣлобры- саго мужичка. Мужичокъ опять пріостановился жевать. — Изъ бѣлой Арапіи онъ... Ха-ха! Бѣлая рубаха! — отвѣчалъ за него Ка- банъ.—Бѣлякъ, ты откуда?—окрикнулъ онъ мужичка. Мужичокъ повернулся на ыѣстѣ, пере- ставилъ ноги и, помолчавъ, сказалъ: — Зарайскій. — Ну, вотъ, рязанецъ,—пояснилъ мнѣ Кабанъ. — Семья-то есть ли? —• спросилъ я опять Бѣляка. — Холостъ, не женатъ. Мужичокъ чуть замѣтно улыбнулся. — Давно ли ходишь по людямъ? — Сызмалѣтства... изъ вѣковъ, — протянулъ ыужичокъ, доѣвъ послѣднюю корку, и вдругъ какъ-то сразу весь за- волновался, вышелъ на средину избы, наотыашь поыолился на образа и загово- рилъ, ыахая сухими руками, заговорилъ часто, задыхаясь, прерывая и не догова- ривая слова. — Сызыалѣтства... Во!.. Гляди! руки-то — плети!.. Иристанишша не видалъ... во! тридцать годовъ... на чужихъ кормахъ... Своего угла не зна- валъ ... на своей печкѣ не погрѣлся... во, ноги-то! Полъ-Рассеи отмѣрилъ. Во-о, животъ-то, гляди: пустой мѣшокъ!.. Съ измалѣтства... Хошь бы часокъ... хошь бы часокъ... —• Ахъ, ты ... дуй тебя въ хвостъ!.. Да кто тебя гналъ шататься-то? — полу- сердито, полудобродушно закричалъ на него Кабанъ.—Кто? Чего прн своемъ мѣ- стѣ не сидится, чего отъ своей деревни отбился? ИІатущій! Чего въ одиночку-то бродишь, отъ артели отсталъ, отъ зе- ыляковъ? Мужичокъ вдругъ смолкъ и опять сѣлъ на прежнее мѣсто, такъ же равнодушно стотря на насъ во всѣ глаза, какъ и прежде. Повидимому, онъ плохо слышалъ, ' о чемъ еыу говорилъ Кабанъ; онъ, ка- жется, увлекся воспоминаніемъ о своей житейской колотьбѣ и продолжалъ про себя высчитывать —• гдѣ, какъ и когда онъ проживалъ. Но Кабанъ не унимался. — Гдѣ земля-то? Чего землю бросилъ? Не любишь? ПІататься лучше?.. Эхъ ты, продажная твоя душа!.. Ты вотъ сыотри, вотъ дѣвка, а она къ своему дѣлу какъ привержена! Бѣгаетъ она, али нѣтъ? — показывалъ Кабанъ на вошедшую Сте- пашу. Степаша пріостановилась и стала слу- шать. — А по зимамъ гдѣ живешь? — спро- силъ я мужичка. — Въ городу,—отвѣчалъ онъ, уже, по- прежнему, нехотя. — Въ городу,—передразнилъ его сер- дито Кабанъ, —въ городу! Лѣшій васъ тя- нетъ туда — къ городу-то! Ты бы вотъ честь-честыо себѣ пристанище облюбо- валъ, хозяйку бы взялъ, къ землѣ бы къ своей прилежалъ, ребятишекъ бы произ- растилъ... Ты бы тогда къ своей-то землѣ не такъ прилежалъ,—ты бы въ ее, что вонъ Степаша, кровь свою излилъ... А ты теперь ей, за деньги-то, какъ яровину-то спахалъ? а? Поди-ка, глянь... Ей бы, за ейные-то труды, золотую гречу-то надо, а не токмо что... — Развѣ за деньги отъ нея что возь- мешь?.. Отъ нея, матушки, за деньги не возьмешь,—замѣтила серьезно Степаша, стоя все еще къ намъ вполоборота,— на деньги хорошаго труда пе купишь... — Вѣрно!—подтвердплъ Кабанъ.—Ты ей какъ яровину-то спахалъ?—опять на- кинулся онъ на мужика-рязанца. — Про- дался, вотъ и спорины въ твоемъ трудѣ нѣтъ... И для Бога онъ не угоденъ. А, вѣдь, она тебѣ сорокъ рублевъ вълѣто- то отваливаетъ!.. Вѣдь, сорокъ-то руб- левъ для нея что значатъ? а? Я уже давно замѣтилъ, что ноги, свѣ- сившіяся съ печки, понемногу стали дви- гаться. Сначала двѣ костлявыя, худыя руки, съ крючковатыми и почти не раз- гнбающимися пальцами, силились все стыдливо натянуть на голыя колѣни ста- рый сарафанишка, потомъ ноги оберну- лись пальцами къ печи и долго старались попасть, вмѣсто ступенекъ, въ отверстія.