b000002165

ГОРЕ СТАРАГО КАБАНА. 1 6 7 — Ахъ, ты, Господи!... До чего я до- жилъ! — вздохнулъ онъ, бережно попра- вляя полы и рукава кафтана и корявыми пальцами стараясь снять осѣдавшую на нихъ тонкую паутину. — Чудакъ ты, Листархъ Петровичъ,— засмѣялся я. — Не говори!—махнулъ онъ рукой.— Самъ вижу... ІІичего не подѣлаешь! При- казъ такой вышелъ... Надо молодыхъ по- тѣшить... Изъ церкви мы пошли къ „дѣвкѣ съ душой“ не улицей, а „задами“, по про- битой между банями и поросшей репей- никомъ тропкѣ. ІІерешагнувъ совсѣмъ высохшій, грязноватый ручеекъ въ овраж- кѣ, мы вошли въ „огородъ“ , состоявшій счетомъ изъ трехъ грядъ съ капустой. За грядами былъ соломенный навѣсъ падъ дворомъ, на двухъ, трехъ столбахъ, между которыми сдѣланъ плетень. — В ііш ь ты, братецъ, какъ у нея все бѣднѣетъ, — проговорилъ Кабанъ, гіока- чивая сокрушенно головой,—да!... Худо, совсѣмъ худо... Вишь ты, какъ облысѣла крыша-то: солома-то вся прогнила, слѣз- ла... — А чего ты ей не помогаешь? — Помогаю... Даю когда соломы, сѣ- мянъ... Тожемнѣ, братъ, воспреіцаютъ... ІІадо мной тоже надсмотрщики есть... Бабы у насъ такія ехидныя — бѣда!... ІІріѣдутъ мои-то левизоры, онѣ имъ въ точную обо мнѣ и донесутъ... Да... А левизоры-то говорятъ: „Ты, тятенька, жиръ-то нагуливай, Господь съ тобой, мы тебя этимъ не утѣсняемъ, ну, только имущество наше расхищать мы позволить не можемъ...“ Вотъ они какъ поговари- ваютъ!.. Ну-ка, заворачивай во дворецъ къ Милитрисѣ-красавицѣ!... Ха-ха-ха! Красавица! Кабанъ снялъ еще на улицѣ картузъ, вѣроятно, боясь помять его торчащую тулыо о низкую крышу сѣней, и, полу- отворивъ дверь, крикнулъ вглубь избы: — Эй, Степаха!... Сваты идутъ... ІІри- нимай гостей!... Городскіе гости!... Баре- то бывали ли у тебя когда ни то? ІІо на этотъ возгласъ никто не отвѣ- чалъ. Мы вошли. Повидимому, нашъ при- ходъ не произвелъ никакого впечатлѣнія на обитателей амбарушки. — Что же ты молчишь? Приглашай ба- рнна-то, — сказалъ К абанъ .спдѣвшей у егола Степашѣ съ болыиою деревянною ложкой въ рукахъ, которою она мѣрно и медленно хлебала что-то изъ чашки. — Милости просимъ... У насъ входъ безъ запрету. Садитесь, коли любо, — сказала Степаша грубоватымъ голосомъ, искоса равнодушно взглянувъ на насъ; она продолжала мѣрно есть, послѣ каж- дой ложки тщательно вытирая пригорш- ней толстыя губы. Мы ирисѣли на лавкѣ изъ узкой суч- коватой тесины у стѣны, сбоку отъ оконъ, ближе къ простой, сосновой, уже почер- нѣвшей божницѣ въ переднемъ углу. Двѣ иконы „темнаго письма“ стояли на ней, затканныя густою паутиной, — и только. Съ боковъ божницы, пришпиленные бу- лавками, висѣли два клочка обоевъ съ розовыми цвѣтами (бѣдные крестьяне упо- требляютъ иногда, вмѣсто картинъ, куски обоевъ, которые даромъ добываютъ у го- рожанъ). Тутъ же виситъ Ерусланъ Ла- заревичъ на бѣломъ конѣ. Оказалось, что онъ пріобрѣтенъ ошибкой, вмѣсто Геор- гія Побѣдоносца, поражающаго змія. Если прибавить къ этому промасленный не- болыпой столъ и висѣвшую по задней стѣнѣ рухлядь,—вотъ и вся обстановка избы. Кромѣ меня, Кабана и Степаши, въ избѣ были еще два человѣка. У задней стѣны, въ углу, сидѣлъ маленькій, плю- гавый мужичокъ, неопредѣленныхъ лѣтъ, но не старикъ; лицо у него было тоже маленькое, бѣлое, красноватое, носъ — луковицей, глаза безцвѣтные, желтовато- сѣрые волосы были вдоволь намочены квасомъ и прилизаны; . бородка бѣлая, маленькая, кудрявая, образовавшая во- кругъ рта подобіе гнѣзда; рубаха на немъ — изгребная, синяя, изъ-за ворота которой смотрѣла выжжениая, перегорѣ- лая, съ потрескавшеюся кожей шея; на шеѣ, по-праздничному, былъ повязанъ грязный лоскутокъ; на ногахъ—синіе же порты и лапти. Руки у него были сухія, изможденныя, такъ что рукава рубашки висѣли па ііи х ъ , какъ на палкахъ; впро- чемъ, въ нпхъ не замѣчалось болѣзнен- ной дряблости; это были именно палки,— казалось, безъ нервъ, безъ мускуловъ, безъ крови: твердыя, жесткія, прочныя, которыя и ножъ не возьметъ. Мужичокъ этотъ не шевельнулся ни о д ііи м ъ членомъ, когда мы вошли. Онъ молча жевалъ черный хлѣбъ съ лукомъ, широко открывая ротъ и показывая за- мѣчательно бѣлые, здоровые зубы, чав- калъ, собиралъ съ подола въ ротъ крош- ки и смотрѣлъ на насъ равнодушно во всѣ глаза. Рядомъ съ нимъ сидѣлъ котъ