b000002165

ГОРЕ СТАРАГО КАБАНА. 1 6 3 тысячи за годъ-то себѣ въ карманъ очи- щаетъ!.. Вотъ какая махина!.. ІІу, куда зкую прорву дѣнешь, коли ежели не въ брюхо?.. Робятишки хошь бы, что ли, были, все же зналъ бы, что когда-нибудь въ дѣло пойдутъ... И того нѣтъ: не ро- дитъ толстая... Да гдѣ ей родить! Ожи- рѣла! Послѣднія слова Кабанъ произнесъ да- же съ сердцемъ. — Вотъ видишь, хоромы какія выве- ли!.. А къ чему? Хошь бы внучата, что ли, были... Ну, вотъ, и смотрю за дома- ми-то! Хожу изъ угла въ уголъ... Мужики говорятъ: „житьё тебѣ, К абанъ!..“ Зави- дуютъ... А мнѣ другой разъ хошь въ петлю лѣзть! Ей -Богу ! Еще лѣтомъ по- балуешься, туда-сюда, какъ-нибудь: по- боронуошь съ бабами, покосишь съ мужи- ками сообіца... Все какъ будто настоящій крестьянинъ... Забудешься другѳй разъ, будто и взаправду работаешь... А зимой... что! Мѣста не найдсшь... Думалъ по осе- ни телѣгу строить... давай тесать да пи- лить... А мужики смѣются: „ты бы, го- ворятъ, Кабанъ, лучше вотъ изъ колодца въ колодецъ воду переливалъ... Скорѣй взопрѣешь!“ И точно — взялъ бросилъ... Кому польза?— заключилъ онъ.—Такъ я думаю: сопыось я. Еще пока Господь не допущаетъ, а думается: врагъ одолѣетъ... Вотъ оно што значитъ мужику шальныя- то деньги: грѣхъ! одинъ грѣхъ!.. Грабить оно при денькахъ-то хорошо, точно... И дѣйствителыю, я сталъ замѣчать, что Кабанъ попиваетъ. Не то чтобъ онъ пилъ запоемъ или „кутилъ“—нѣтъ, а такъ вотъ —ходитъ-ходитъ, словно обваренный, да 'рюмку-другую и выпьетъ. Къ вечеру придетъ ко мнѣ, а у него ужъ сквозь сѣ- дую бороду на іцекахъ румянецъ играетъ, съ усовъ улыбка не слетаетъ, а сѣрые глаза не то смѣются, не то плачутъ. И вотъ въ эти-то минуты онъ бывалъ осо- беішо похожъ на покойнаго Самару. Такъ же, какъ тотъ, облокотится онъ, прямо насупротивъ васъ, на столъ, склонитъ голову на ладонь и, не спуская съ васъ глазъ, затянетъ заунывную - заунывную пѣсню. У васъ сердце щемитъ, а у него изъ - подъ усовъ блаженная улыбка не сходитъ. А однажды онъ, совершенно неожидан- но, поразилъ меня. Ходили мы съ нимъ какъ-то по полямъ. Просилъ я его пока- зать мнѣ порядокъ общиннаго хозяйства— разные „гоны“ , „жеребья“, „паи“, „ба- рышки“ и т. п. Ему, видимо, очень нра- вилось, что я интересуюсь этимъ вопро- сомъ, и онъ съ особеннымъ удовольствіемъ, даже съ увлеченіемъ, отвѣчалъ мнѣ та- кими подробностями относительно каждаго жеребья, что вся деревенская жизнь вста- ла предо мной какъ на ладони. — Вотъ, вотъ жеребьёкъ-то... Это Ми- роновъ... Вишь ты, овесъ-то какой высы- палъ... гущина! (мы ходили по яровому полю). Конечно, что говорить! Сильная семья. Скотины одной крупной семь го- ловъ... А это вотъ, вишь, Степашкинъ жеребьёкъ. — Плохъ. — Плохъ, плохъ, братъ... И говорить нечего — плохъ!.. А, вѣдь, труда-то она сколько кладетъ! Да, у нашей земли без- данно-безпошлинно ничего не возьыешь... А у Степашки всего и скотины-то телка да пара овецъ, да сивая кобыла. А ей бы, за ейные труды, золотую бы гречу-то надо! Вотъ что! кабы по справедливости- то... Вотъ вишь, гляди — это вотъ мои жеребья-то... Вотъ какая гречпха-то нѣ- жится, Господь съ ней!.. А чтб нашъ-то трудъ? Такъ, баловство... Кому польза? Кого эта гречиха порадуетъ? Зависть толысо иароду... Отпишу я сыну: „уро- дилъ, молъ, намъ Господь гречиху ровно жемчугъ, такую, что на годъ хватитъ, да еще и про запасъ останется“ . А онъ те- бѣ, съ женой-то, тишкомъ да съ улыбоч- кой: „а намъ, тятенька, скажутъ, хошь бы чертополохъ у тебя уродился, такъ все единственно. Потому одна это только твоя потѣха... А къ нашему имуществу какая ни то пятерка приращенія не сдѣ- лаетъ! Такъ думаемъ, пустое это дѣло“ . II вѣрно, и вѣ-ѣрно!—протянулъ Кабанъ п, неожидаяно всхлипнувъ, отвернулся въ сторону, высморкался. Я взглянулъ на старпка, но онъ уже попрежиему смо- трѣлъ на меня, улыбаясь; только на ще- кахъ подъ глазами появились у него мок- рыя дорожки, да на бородѣ блестѣли двѣ- три мелкихъ слезинки. Кабанъ сконфузился. — Чтб съ тобой, Аристархъ Петро- вичъ?—спросилъ я. — Дуракъ, одно слово—сталъ дуракъ голый... Пустопорожній человѣкъ,—отвѣ- тилъ опъ серьезно, помолчавъ и смотря отъ меня въ сторону, куда-то въ далекое пространство полей.—Толку не видно изъ мужика стало, — продолжалъ онъ, — чтб ужъ хорошаго! Мы шли, спотыкаясь о земляные комья пашни, по заросшей розовою и бѣлою 11*