b000002165

ДЕРЕВЯНСКІЙ КОРОЛЬ ЛИРЪ . 1 4 5 нонѣ улида стала... Прежде, бывало, на нашей-то улицѣ къ вечерку равно ангелы Божіи слетались невидимо... Тишь какая, миръ и согласъ!... А нонѣ отлетѣли они, должно, ангелы-то Божіи: нонѣ свара, брань, ненависть, надсмѣшки... Нонѣ на улицу-то идешь—поджилки трясутся. Дѣдъ на минуту пріостановился, какъ бы вспомнивъ, что онъ далеко уклонился отъ начала. — Да, лѣсокъ... Мірская это была за- слуга! Сидѣли, братецъ мой, вездѣ си- дѣли... Мѣсяцами сидѣли... И гоняли то- же... Изъ Москвы (тамъ насъ настигли) гнали... Вишь? И дѣдъ ткнулъ пальцемъ въ какое-то пятно повыше лодыжки, — Заслуга, другъ... Отсудились!... Не аблакатствомъ, милячокъ, брали, а брали вѣрой!... Встанемъ у суда и стоимъ: и день стоимъ, и ночь стоимъ, и въ жару стоимъ, и во выогу, и подъ дождемъ сто- имъ, и въ сухмень стоимъ... Насъ го- нятъ, а мы стоимъ. Угонятъ, а мы опять придемъ — опять стоимъ... Мѣсяцами стаивали... А все, милячокъ, вѣра!... Ну, выстояли... За этими разсказами мы и не замѣчали, какъ на насъ наплывали сумрачныя тѣни. Дѣдъ Оиуфрій рѣшался боязливо заку- рить трубочку (онъ курилъ потихоньку), и только что въ ней разгорался огонь, какъ предъ нами вставала высокая, плотная фигура возвраіцавшагося домой арендатора. „Хе-хе-хе! Опять у меня за- валыія-то куриною слѣпотой поросла... Смотри, баринъ, ослѣпнешь ты съ ней или поглупѣешь... А ты, Чахра-баринъ, опять соску засосалъ? Безстыжіе твои глаза!... Вѣдь, ужъ умирать пора, а ты соску сосешь... Въ Бога-то ты вѣришь ли? У-у, безстыдникъ! Какъ тебя сыны- то терпятъ!“ . . . . ....................... — Не люблю, признаться, я этихъ ста- ричишекъ, — говорилъ мнѣ арендаторъ, когда мы сидѣли съ нимъ за чаемъ. — Такъ, ни за грошъ свой-то вѣкъ отжили... — А за что ты Онуфрія Чахрой-бари- ііомъ прозвалъ? — Такъ прозываютъ... Шумливый ста- ричишка... Баламутъ! III. Послѣ одной изъ такихъ бесѣдъ Чахра- баринъ неожиданпо явился ко мнѣ. Слы- шу, за дверямн кто-то осторожно и шо- потомъ опрашиваетъ прислугу. Я ото- звался—и дѣдъ Онуфрій вошелъ въ дверь. ГІе взглянувъ на ыеня, онъ истиво три раза помолился на образъ. Во всей его маленькой фигуркѣ была видна какая-то особая торжественность. Едва можно было признать въ немъ того „захудалаго му- жичка“, надъ которымъ любилъ посмѣ- яться ыой „уыственный“ хозяинъ и кото- раго онъ называлъ „Чахра-баринъ“. Те- перь Чахра-баринъ былъ одѣтъ въ синій арыякъ, застегнутый на всѣ крючки, вы- сокій, стоячій воротъ туго стянутъ подъ бородой; на ногахъ свѣжо выыазанные дегтемъ сапоги. Сивая голова смазана масломъ и тщательно причесана, съ про- боромъ посрединѣ. Даже сивая борода была расчесана въ видѣ разсыпающихся лучей, и только слѣпой правый глазъ не- измѣнно моргалъ. — Здравствуй, Миколаичъ,—наконецъ, сказалъ ,.онъ и степенно прикоснулся кри- выми пальцами къ моей, рукѣ. — Я къ тебѣ. — Милости просимъ... Говори, зачѣмъ. Коли въ гости — садись, тогда и гость будешь. — Въ серьезъ пришелъ,—таинственно сказалъ онъ, присаживаясь на краешекъ стула. — Дѣло хочу зачинать... Вѣковое дѣло, братецъ! Потому, знаешь, оно въ вѣка пойдетъ... — Что же, посовѣтоваться? — Совѣтовъ нашихъ съ тобой тутъ не надо... Для этого дѣла вѣками законы положены. Объ одномъ надо стараться, что бы отрѣшиться; ненависть какая осталась, алигнѣвъ, алижадность, алискупость, али огорченіе, — все изъ сердца вонъ чтобы! Чтобы у тебя душа какъ стекло свѣти- лась... И тогда воздай по заслугамъ, ііо равненію, по справедливости! Тогда бу- детъ твое вѣковое дѣло въ миръ и со- гласъ, въ совѣтъ и любовь! Чахра-баринъ проговорилъ все это нѣ- сколько восторженио и даже прослезился, но я. никакъ не могъ еще понять, въ чемъ дѣло. Дѣдъ высморкался въ полу, вынулъ изъ шляпы синій платокъ, утеръ вѣчно красноватый свой ііосъ и глаза, уложилъ платокъ опять въ шляпу и ска- залъ, наконецъ: — Хочу сыновъ дѣлить! — Что такъ? Али уыирать собираешь- ся, али ладу въ семьѣ не поддержишь? — Зачѣмъ такъ?— проговорилъ, какъ будто обидѣвшись, старикъ. - } мереть успѣешь всегда. Мы еще послужиыъ! Мы 10