b000002165

144 ДЕРЕВЕЯСКІЙ КОРОЛЬ ЛИ РЪ . захъ, а тамъ и опять закричу: „эхъ, примѣрная! вынеси, ястребъ ты мой под- небесный! Наберись силушкн!“ Кричу эдакъ, да приговоры пригова- риваю, а у самого слеза бѣжитъ... мерз- нетъ на бородѣ-то... „Нѣтъ, думаю, не вынесетъ кобылка... Нѣтъ, не вынесетъ! Загублю животинку... Того гляди — сей- часъ пластомъ падетъ! Микола милости- вый, думаю, Фролъ-Лаверъ, лошадные за- ступники, къ вамъ прибѣгаю!“ А самъ опять нѣтъ-нѣтъ да отпущу ей вожжи-то: „вздохни, молъ, примѣрная!“ Вотъ ино- слѣдняя гора: село наше видно! На селѣ, вижу, народу видимо-невидимо около мо- ей избы собралось: „ну, отправляютъ!.. Али ужъ отправили?“ Гляжу, старшина къ старостиной избѣ подъѣхалъ... Тутъ ужъ я остервенѣлъ, ровно звѣрь какой сталъ; чую только, будто во мнѣ ужъ и жалости ни къ чему никакой не ста- ло... Всталъ этто я въ санишкахъ, на- моталъ на кнутъ узелъ, да и давай ко- быленку бить...Быо въ шальную голову! Ничего не помню... Видишь, братецъ, это ужъ во мнѣ отъ горя-то жалость, зна- читъ, застыла: звѣрь сталъ человѣкъ— все одно! Обезпамятѣлъ! Прискакалъ къ избѣ, толпа разступилась, отъ кобыленки только паръ ндетъ... Гляжу, поспѣлъ. У воротъ подвода готовая стоитъ... ЬІа- родъ соболѣзнуетъ мнѣ: „иди, говорятъ, прощайся, Онуфрій... Къ разу Богъ тебя донесъ! Поспѣлъ!“ Я молчу: ни-гугу... Вошелъ въ избу; старуха моя въ переднемъ углу съ хлѣ- бомъ-солыо стоитъ, на короваѣ образъ держитъ, молчитъ, а слезы-то на хлѣбъ у нея капъ да капъ ... Сыны мои тутъ же, одѣтые стоятъ, въ полушубкахъ, кушаки да шарфы красные... Старшой-то припадать къ иконѣ сготовился... Тутъ вотъ, эдакъ въ сторонкѣ—столъ, на столѣ водки четвертуха, всякое варево и пе- ченье, а предъ нимъ староста сидитъ... Я только моргнулъ на него — н поклона не сдѣлалъ, перекрестился предъ обра- зомъ, да смаху: „Старуха, говорю, при- бирай иконы! Будетъ, помолились! А вы, сыны, хошь на печку полѣзай, хошь на улицу разгуляться ступай... Миръ вамъ, родные!“ А староста мнѣ: „Это что за уставы?“ Тутъ ужъ я совсѣмъ олютѣлъ, какъ бы сообразительность потерялъ, на него окрысился: „Коли ты хошь добромъ, говорю, Миронъ Васильичъ, такъ вотъ локай водку, а не хошь добромъ, такъ вотъ тебѣ порогъ... Ступай, къ тебѣ гости пріѣхали, самъ старшина!“ Старо- сту такъ изъ-за бутыли и вымахнуло вонъ... А я, эдакъ, сѣлъ на лавкѣ и сижу, молчу, себя не вспомню. А ста- руха и сыны стоятъ, смотрятъ на меня, ровно бы я и не въ полномъ умѣ. Поси- дѣлъ немножко и говорю: „Уберите ко- быленку! Жива ли она, примѣрная? ІІо- мни, родные, кабы нс кобыленка, стоять бы сыну подъ красною шапкой... Заслу- жилъ конекъ!... Умирать съ голоду буду, ежели Господь попуститъ, а съ нимъ не разстанусь. Самъ, своими руками, похо- роню, ежели переживу... Заслужила, при- мѣрная. Такъ-то, милый, вотъ она, за- слуга-то отъ животины какая бываетъ! — закончилъ дѣдъ Онуфрій, утирая полой полушубка слезившіеся отъ умиленія глаза. — Въ ходокахъ хаживалъ, дружокъ... Ка-акъ же! Хаживалъ! годамихаживалъ... Въ міру-то мы въ ту пору ладно жили, пріятельствовали... Лѣсокъ у насъ еще стариішш былъ закупленъ — въ родъ, въ вѣка, въ потомство, чтобы навѣки- нерушимо порѣшили въ міру держать... А тутъ вотъ послѣ „воли“ стали у насъ тягать лѣсокъ-то... Скорбь! А я завсегда былъ мірской человѣкъ... Далъ мнѣ Го- сподь на мірское дѣло разумѣніе! Землю ли передѣлить, поравненіе ли мірское сдѣлать, учетъ ли мірскому капиталу про- известь—все Онуфрій, первымъ дѣломъ! Вотъ я какой былъ мірской человѣкъ — съ улицы не сходилъ! Всѣ ко мнѣ шли за совѣтомъ, отъ мала до велика! Ребя- тишки раздерутся на улицѣ—и тѣмъ по справедливости, кому что, воздамъ!... Стукну въ оконце къ старикамъ: „По- чтенные! мірское дѣло! Выходите, выхо- дите!“ У насъ каждый вечеръ, у моей избы, сходы, ровно одною семьей жили... Ыи у кого, ни отъ кого тайны не бьіло вотъ на экую малость!... Горе ли, скорбь ли, радость ли у кого—все вмѣстѣ: вмѣ- стѣ всѣмъ міромъ слезами обливались, вмѣстѣ и въ смѣшки играли, коли Го- сподь веселымъ часкомъ взыскивалъ. На улицу-то шелъ ровио въ церковь. Изъ дому тянуло... Да мы по избамъ-то по- честь что и не живали: духота въ нихъ, тѣснота, только спать ходили. А лѣтомъ, такъ по днямъ и не заглядывали: всѣ на улицѣ, на міру—у всѣхъ въ глазахъ!... Не богато жили, тяжко жили, зато друж- но! Теперь ужъ одинъ я изъ нашего ]«іра старикъ-то остался... Не хочется и на улицу выходить! Другая, братецъ,