b000002165

1 3 2 Л В Р А А 51 Ъ . По вечерамъ, когда уже окончателыю потухала вечерняя заря и длинныя тѣни ночи медленно наплывали изъ-за окрест- ныхъ холмовъ на ложбину, въ которой ютилась деревенька, мы обыкновенно схо- дились съ Антономъ на завальнѣ избы. Къ этому времени онъ успѣвалъ прикон- чить всѣ работы и считалъ уже совер- шенно позволительнымъ отдохнуть. Такъ какъ вмѣстѣ съ тѣнями ночи наплывали на деревеньку и холодноватыя полосы тумана, то Антонъ выходилъ всегда за- кутавшись въ какой-то старый, рваный шугайчикъ. Покряхтывая и безпечно улы- баясь, онъ неторопливо набивалъ и за- куривалъ трубку. Онъ былъ вообще мол- чаливъ. ЬІа вопросы отвѣчалъ однослож- но; изъ него, что называется, надо бы- ло клещами вытягивать отвѣтъ. Вѣроят- но, скудость интересовъ и постоянная работа въ одиночку въ полѣ окружали его умъ и душу какою-то поэтическою неподвижностью. Впрочемъ, эта непод- вижность была только кажущаяся; на са- момъ же дѣлѣ въ его душѣ, хотя очень медленно, словно родникъ, пробивающій- ся тонкою струйкой подъ мягкимъ, гу- стымъ ковромъ травы, ио все же текла таинственная струя своеобразной жизни. Вообще неразговорчивый, не умѣвшін от- вѣчать на вопросы, онъ иногда вдругъ заговаривалъ и поражалъ неожиданными замѣчаніями. — Вишь, какъ у насъ по ночамъ дым- комъ попахиваетъ! Это полевой дымокъ! У васъ, въ городахъ, такимъ дымомъ не пахнетъ,'—внезапно замѣчалъ онъ, когда неожиданно съ подвѣтренной стороны до- носился до насъ запахъ дыма отъ костра, разложеннаго собравшимися на выгонѣ ребятишками ,;въ ночное“ . — Да. Это деревенскій дымъ. — Люблю!.. Потому, выходитъ, хотя и ночь, а все же живутъ... Кто ни то не спитъ. И не жутко. Пролетитъ летучая мышь, и я торо- плюсь захлопнуть окно въ свою комнату. — Ты зачѣмъ отъ нея запираешься?— спрашиваетъ меня Антонъ. — Влетитъ, непріятно. — Непріятности отъ нея никакой нѣтъ,— замѣчаетъ онъ.—Вѣдь, это та же мышка, что по полу бѣгаетъ въ избѣ ... Только что крылья далъ ей Богъ ... Ты знаешь ли, какъ она нарождается? — Нѣтъ, не знаю. — Она отъБожьей благодати. Въ церкви священникъ, за иричастіемъ, ежели уро- нитъ на полъ крошечку отъ просвирки и эту крошечку мышка съѣстъ, съ того вре- мени у нея крылья проявятся. И положено ей ужъ до земли не касаться, а летать вънощи ... Она только на бѣлое и чистое садится. Разстели здѣсь холстъ, она сей- часъ и сядетъ. ІІытался я его разспрашивать о близ- кихъ къ нему людяхъ и интересахъ и получалъ отвѣты въ такомъ родѣ: — Ладно вы живете, должно быть, со Степанидой? — Ладно. Ничего. — Хорошая она женщина? — Хорошая. Ничего. — А на деревнѣ у васъ хорошій все народъ? — Хорошій. Ничего. — А старшина каковъ? — Ничего... и старшина ничего. — II писарь? — И писарь... Надо быть, хорошій и писарь. — А становой? — Не знаю... ІІе слыхалъ нешто. — А братъ твой, Платонъ Абрамычъ, каковъ, по-твоему, человѣкъ? — Ничего, хорошій... — А какъ мірскія дѣла у васъ идутъ? — Ничего, ладно... Со всячинкой тоже бываетъ. — Ну, а вообще-то какъ вамъ живется? — ІІичего, справляемся. — Не тяжелыпе прежняго? — Иной годъ справляемся, иной — нѣтъ ... А вотъ какъ ты уѣдешь,—скучно намъ будетъ, — вдругъ перебнваетъ онъ самого себя. — Отчего же такъ? Какое отъ меня веселье? — Такъ ужъ все какъ-то, привычка. Вотъ теперь выйдешь изъ избы, анъ ты и тутъ ... Мужики тоже толкутся, ребя- тишки. Все одно, какъ голуби къ жилому мѣсту, такъ и мы къ хорошему человѣку. Посидишь съ тобой и пріятно. Странное впечатлѣніе всегда произво- дятъ на меня подобнаго типа крестьяне. Это—типъ уже вымирающій, какъ тяже- лая, неповоротливая, созерцающая кен- гуру австралійскихъ лѣсовъ, погибающая въ борьбѣ за существованіе съ ловкими, пронырливыми хищниками новѣйшихъ фор- мацій. Онъ уже рѣдокъ въ подгородныхъ деревняхъ, хотя въ глуши встрѣчается еще во всей неприкосновенности. Чѣмъ больше вы съ нимъ знакомитесь, тѣмъ бо- лѣе нѣжныя чувства начинаете питать къ