b000002165

I. НОСИТЕЛИ АРТЕЛЬНЬІХЪ ТРАДИЦІЙ. 109 — Что же, господа,—сказалъ я ,—вы меня извините, если чѣмъ я васъ непред- намѣренно стѣснилъ... За вашу хлѣбъ- •соль подводить васъ подъ отвѣтствен- иость я не рѣшусь... Мнѣ можно и въ гночлежный сходить... Не великъ баринъ... — Э-эхъ! — закачалъ головой Сели- фанъ ,—совсѣмъ пустяки! — Зачѣмъ на ночлежный?... Гдѣ ты •теперь его искать будешь? На улицѣ — морозъ, — заговорили разомъ артелыци- к и .—Тебя никто не гонитъ, почтенный... — Развѣ мы тебя гнали?—повторили и прочіе.—Мы это напредки опасаемся... А чтобъ гнать, кого разъ приняли, мы этого я е сдѣлаемъ... Ты ужъ у насъ гость... —• Извииите меия, что я такъ поду- зіалъ ... — Тебя извинять не въ чемъ... Ты •безпризорный: извѣстно, каждое слово тебя колетъ ... А ты у насъ живи, пока мѣста же найдешь. Въ такомъ родѣ каждый относился ко мнѣ и, поправляя поясъ, уходилъ или на .дворъ, или опять заваливался на нары. — Дѣдушка! полно капаться-то!.. Бу- .детъ тебѣ судебныя-то бумаги просматри- вать ... Глаза попортишь!—крикнулъ опять весело Селифанъ сѣдому псковскому ста- рику. — Ложись-ко! Утро вечера мудре- нѣе! Пребывай въ вѣрѣ съ Господомъ! лучше оно. — Лу-учше!—прошепталъ старикъ.— Я только и живъ ей... Такъ до завтра ужъ паспортъ-то? — До завтра. Завтра—что Богъ дастъ! — Ну, инъ, такъ коли! Сѣдой старецъ, помолившись, сталъ, кряхтя устилаться на скамьяхъ. Онъ легъ, перекрестился еще разъ истово и, повидимому, тотчасъ заснулъ: такъ безмятежно и дѣтски-наивно было •его морщинистое лицо, что, казалось, ни- какая тревожная мысль не носилась надъ «го сѣдою головой. Онъ пропзводилъ на меня какое-то особенно отрадное и уми- ляющее впечатлѣніе... „Гдѣ источникъ этой непобѣдимой вѣры, этой вѣчно дѣт- окой наивности, которая не оставляетъ старика и теперь — на восьмидесятомъ году его, полной тяготы и постоянной страды, жизнн? Гдѣ родникъ этой уми- ряющей силы, изъ которой почерпаетъ человѣкъ высокое чувство всепрощенія? Нѣтъ, мнѣ не найти ея, для насъ засо- ренъ, загроможденъ путь къ этому род- нику... Оторванные отъ непосредственнаго общенія съ этимъ родникомъ, мы еще безплодно ищемъ сознательнаго пути къ нему...“ Такъ думалось мнѣ и, въ то же время, мнѣ сдѣлалось такъ легко, такъ свѣтло и тепло стало на душѣ: я самъ, хотя смутно, началъ ощущать въ себѣ присутствіе этой вѣры. — Подымимъ, милѣйшій, да и на боко- вую... Такъ ли? Вонъ какъ псковской старикъ—и умирать бы всѣмъ такъ на- до!..—сказалъ Селифанъ, предлагая мнѣ папироску, и его добродушная физіономія снова озарилась широчайшею улыбкой. Никогда еще не засыпалъ я такъ спо- койно, какъ въ эту первую ночь въ водо- возной артели. Ночь прошла благополучно. Водовозы, какъ вчера, поднялись до свѣту и своею возней разбудили меня. Я заснулъ снова, а когда меня разбудилъ говоръ, было уже часовъ восемь: говорили Ѳедька, широко- бородый мужикъ и Ерошка. Псковскаго старика уже не было. Тутъ мнѣ при- шлось познакомиться съ нѣкоторыми ха- рактерными чертами моихъ новыхъ зна- комыхъ. Такъ, раннее возвращеніе домой Ѳедьки и широкобородаго старика имѣло свое основаніе. Старикъ опять копалсяи сердито кряхтѣлъ около своего сундука, а Ѳедька возился съ какою-то круглою болыпою корзиной, переплетенной сверху, вмѣсто крышки, бечевками. — Безпокойство,—ворчалъ старикъ.— Господи, Господи!.. Сколько это грѣха примешь, съ людьми живши!.. Рази тутъ душу сохранишь?.. Рази соблюдешь ее?.. И думать нечего!.. Вотъ монахамъ—раз- любезное дѣло!.. Молись наединѣ, грѣха и смуты кругомъ тебя нѣтъ... Живи, да о душѣ думай... — И ты бы, Прохоръ Иванычъ, въмо нахи,—посовѣтовалъ Ѳедька. — Въ монахи?.. Съ вами, околѣлыми, рази этого удостоишься?.. Ты вотъ, пер- вымъ дѣломъ, зачѣмъ духовную птицу безпокоишь, бусурманамъ продаешь? — Да, вѣдь, они жрутъ ее, не я ... Мнѣ-ка что? — То-то вотъ и есть: тебѣ-ка что... Ты вотъ паскудствомъ занимаешься и ме- ня въ грѣхъ вводишь... Тутъ спасенье плохое! Оказалось, что Ѳедька занимался ком- мерціей: онъ прикармливалъ голубей, ло- вилъ ихъ и продовалъ нѣмкамъ, содер- жательницамъ квартиръ и кухмистерскихъ. Выручениыя деньги онъ тотчасъ же про-