b000002161

новился рядом с моим столом. Я торопливо кивнул, он благодарно глянул голубыми, какими-то сыроватыми глазами и прежде, чем сесть, поклонился — как-то потешно, точно девочка в книксене. Появился преподаватель, математик, и, не успев познакомиться, первый час семинара мы приглядывались друг к другу, даже прислушивались к дыханию. Так сходятся животные. Кстати, он посапывал — мило, по-щенячьи. В перерыве, наконец, познакомились по-человечески. Неярко улыбаясь, он протянул руку: — По пентюшам, Миш! — По пентюшам, Коленька... — Я с чувством сдавил протя- нутую руку: давай, мол, не робей, фантазируй, предлагай еще что-нибудь. В ту пору была т акая привычка: вкладывать в простые слова, телесные движения второй смысл. Коленька, видно, дога- дался, смущенно пожал плечами, и никаких предложений больше не поступило. Их вообще не было, пока мы знали друг друга. Я говорил что-то веселое, забыв, где мы и зачем появились тут. А место нам досталось неудобное — слишком уж беззаботно вылез вперед наш стол, и преподаватель оказался не просто сбоку, но несколько позади нас. Говорил он негромким заунывным голосом, иногда мы пропуска- ли смысл, однако заставить его вернуться к высказанной мысли, как делали другие, выдавая лицами недоумение, не могли, ведь он нас не видел. Д а и сами, не видя его глаз, не могли следить за нарожде- нием мысли, ее развитием. После перерыва преподавателя было не узнать. Он начал столь стремительно разворачивать на доске формулы, как будто не писал, а вытягивал их готовыми из кармана. Тогда и выяснилось, что наше место неудобно вдвойне. Из окна отсвечивало, Коленька вер- телся, как заводной, — чтобы рассмотреть меловые формулы. А когда преподаватель начал расписывать вторую часть доски, ему пришлось д аже вскакивать, вытягиваться на носках и приседать. Безусловно, он вносил оживление, уютный смешок поскакал по столам, и я одер- нул его: «Ну чего ты? Это же не урок физкультуры». Он сел, огорчен- но проводил взглядом убегающий мелок: «Пропадем...» Пропадать, однако, было рано, и я начал списывать у соседа сзади. Прежде, чем перенести формулу в свою тетрадь, приходилось сперва перевер- нуть ее почти на сто восемьдесят градусов и запомнить хотя бы часть. Между буковками и цифирками просветов становилось все меньше, пружинистые формулы отскакивали от пера, к которому я то и дело поворачивался, казалось, они уже мчались, как малень- кие поезда. Вот что значит отставать — тут уж не только поезд, вроде бы, и вокзал уносится прочь. Одну такую формулу я, сколько ни вертел, прочесть так и не смог и обратился за помощью к тому, у кого списывал, но он д аже не взглянул на меня. «Глухарев, — снова позвал я. Глухарев, будь добр, скажи пожалуйста...» Он 90