b000002161

размахивая руками, зная, что не душой, а только этими умелыми руками держится он за жизнь. От всего Сарафанова остались одни руки, и держаться ими за жизнь не хотелось, требовался срыв, не- медленно, сейчас же и — навсегда. Но самоубийство — особый по- ступок. Сарафанов посмотрел на вертящиеся у погребка затылки, рты с сигаретками в зубах, замедлил шаг, вздохнул и — прошел мимо. Только пьяный, он мог бы забыть, что дома кто-то ждет его, и еще он подумал — показалось, вспомнил, — что, верно, была какая-то цель в этом свете, в этом бездонном небе, опрокинутом над его голо- вой. Опять появились привычные мысли о работе, о том, что и как надо еще сделать. Непривычной была только неизнуряющая больше твердость. Дома ждала Людмила. Гоняла с матерью чаи. Вскочили обе. Мать — собрать ему ужин, Людмила — сообщить дурную весть и от- читать: Колюнчик полмесяца в больнице, а папаша вместо того, чтобы посетить родного сына, шляется в палату к собутыльнику. Ругала, как неразведенная жена. Принюхивалась — не верила, что он не пьет. Бывало, пройдет мимо, снимет раздутыми ноздрями пробу с окружающего Сарафанова воздуха и сразу определит: и сколько выпил, и что пил. Теперь не получалось. Пахло от Сарафа- нова улицей. Людмила заплакала. Мать — у нее что на уме, то и на лице — поглядывала на Людмилу с жалостью и в первый раз не успокаивала. Людмила ломала пальцы, комкала мокрый платок — никак не признавала з а Сарафановым права на трезвую жизнь — в одиночестве, без нее. — Ну, выпил двести грамм, — сказал он, чтобы ей полегчало. Она еще не знала его, такого, согласного со всем и на все, убежала в комнату и повалилась на диван. Про Колюнчика расска зала мать: определили желтуху, лежит в инфекционном отделении детской больницы. Кровь уже неплохая, но еще с полмесяца, как пить дать, продержат. Пришли недавно с Людмилой из больницы. Сарафанов есть не стал, захотелось, правда, чая, да не с са- харом, а с материным вареньем. Говорят, оно какое-то необыкновен- ное, берут рецепт, но сварить, как у нее, гранатово-медового, с за- пахом свежей ягоды никому не удается. Не самого по себе захотелось материного варенья, а прежде — удивить ее приятно, а уж после — варенья, да по-настоящему захотелось, неудержимо, по-детски. Но какие ему чаи при Людмиле? Что-то притихла. Пошел к ней, сел на край дивана, предложил пойти сейчас вдвоем к Колюнчику, а она снова заревела: — Да! Тебе-то что! А я, как дура, приду. Вот, пожалуйста, при- вела папочку, уговорила. А зачем, спрашивается, если сам не хочет? 81