b000002161

— Вручную крутишь, — сказал, задерживая его, Афонин. — Я раз зимой крутил — едва в колодец не свалился. Лошадиный труд. У Афонина грудь впалая, вдоль тонкой спины позвонки, как пузырьки, готовые лопнуть. Ему сто тугих оборотов баранки не по си- лам, но он привык быть на равных со всеми. — А раньше автоматика была, — продолжал Афонин. — Кноп- ку нажал и — никаких тебе забот. — Все к чертям собачьим развалилось, — высказался Фролов. У него лицо жирной птицы. Руки на тучном животе розовые, д аже машинное масло не пробивает, на руку он нечист, подметает, гово- рят, все, что плохо лежит, поэтому прозвище его — Веник. Он сам растаскивал выходящую из строя автоматику. — Хозяина нет, — сказал Афонин. — А это что? — Рожнов ткнул пальцем в коньковский хохолок. — Так... Чучело огородное. У меня такое же на рябине висит, — поделился Афонин. — Эй, чучело! — Рожнов затряс Конькова. Тот моргнул, но «просыпаться» не стал — рано, — решил. • — Жалко, слаб еще Попков, не то вышиб бы этого дармоеда с треском, — сказал Рожнов. — Ну! — подтвердил Афонин. — Подлец — выпишет наряд да и сдерет все. И хлебать привык на дармовщинку. Куда его девать? — Пятый колодец открыт. Пойти посмотреть, что ли? — спро- сил Фролов. Он заметно опасался критики и подыгрывал напарникам искусно. Намекнул про колодец да и хотел улизнуть. Но Рожнов дернул его з а локоть: — Этого в колодец? Таракана-то? Д а его в ведро! Коньков вскочил, но гаркнуть не успел, только шею вытянул, и Рожнов умело надел ему на голову ведро с мусором. Окурки, гряз- ная пакля посыпалась на плечи Конькова. Но Рожков не дал ему сбросить с головы ведро, а Афонин еще стукнул по донышку пу- стой бутылкой. Коньков зашатался, но слова не проронил. Водяные двинулись к газующей у ворот станции машине, а Сарафанов — к девятой камере. Он думал, что пришел конец самодурству и ко- варству Конькова, самому ему. Убежит от такого позора. Против всех не пойдешь. Но все-таки жаль его, переборщили ребята, не он один разваливал станцию да и добрым бывал иногда, его вот мо- ментально принял назад на работу. Хитрый, верно, но всех не пере- хитришь, проучили его мужики за игру в пьяный сон, за все. Сарафанов крутил неподатливую баранку, и становилось ему совсем худо. Он знал по себе, что позор омертвляет какую-то жизне- несущую часть души — и может быть смертельным. Так что Коньков, перешедший пусть только кончиками пальцев — черту как бы ста- новился для него покойником. А к отжившим на земле Сарафанов 76