b000002161

К десяти солнце начинает припекать, мужики бросают косы и валятся под кусты. Криворотого не видно, час, как исчез в зарослях. Сквозь дрему Сарафанов чувствует какое-то постороннее движе- ние, разлепляет один глаз, а ко второму глазу веко как примерзает: прямо над его головой топор очерчивает смертельную дугу. Мягкая земля подталкивает Сарафанова, и он, неведомо как, перелетает через куст. Что там куст! — в такие мгновения можно и через двух- метровые заборы перемахнуть. А тяжелый Федя Плетнев успевает только приподняться и лежа подставляет руку — мимо лезвия — под топорище и снизу сокрушает кулаком Криворотого. Все нава- ливаются на блатного, могут убить, но остывают как-то сразу: белая горячка у Криворотого. Так весь день он крючится в веревках, на губах пузырящаяся пена. Докладывать начальству о его безумстве никто, конечно, и не помышляет. Федька говорит, что достанет Криворотого везде, он, мол, в лучшие времена таких гнид целыми гнездами давил. Сарафанову худо, это из-за его слепой и равно- душной доброты чуть не погиб Федька. Убитых могло быть и трое: он сам, Федя и их убийца Криворотый. Того прикончили бы мужики. К вечеру Криворотый очухивается, юлит, поскуливает, но никто к нему д аж е не подходит. Машина из ЛТП где-то застряла. Раз- водят костры. Пламя выжигает красные искрящиеся дыры в зелено- вато-пепельных сумерках. Федя опухшей рукой гладит пушистую головенку девочки, прибежавшей с дачи на огонь. Лицо его дрожит. Девочку кличет мать, и она убегает. Федя слепо бредет к кустам. Сарафанов думает, что за хворостом, и идет помочь. На полянке сам вздрагивает и приседает на корточки: Федя плачет, колотится о землю, и земля, вроде, сотрясается. Поражает не сама Федина слабость, а то, что он ничуть не стесняется Криворотого — тот валяется почти рядом. Показать блатным слезы — это уже наполо- вину пропасть, потому что все человеческое им чуждо. Они из кожи вылезут, чтобы показать, как им чуждо и противно все человеческое. Но Криворотый лежит колодой и не подает никаких признаков жизни, просто боится подать. Федя раздавил его совсем своей отчаянной слабостью. По сути-то, силой, вывернутой наизнанку. Выходит, что Федя может теперь ничего не бояться. Что-то откры- лось ему. А Сарафанову тогда так ничего и не открылось: от топора махнул через куст, и не ему позволила девочка погладить себя по голове. Не хватило смелости и щедрости, а может, и еще чего-то. Сарафанов берет Федю за плечо, переворачивает навзничь. — Брось, Федя! Что ты так из-за гада. Д а ведь, по правде-то, я виноват — поверил, дурак... Федя садится рядом. Он словно не слышит, но внезапно, как по волшебству, говорит о том, что Сарафанова мучит. — Мой отец войну прошел, бедовая голова. Чудом жив остал- ся. А погиб потом — через водку... 69