b000002161

рика Павлова да еще двух-трех мужчин, все они смотрят на На- талью, как и Сарафанов. Он доволен, доволен собственной ординар- ностью, хотя люди тут непростые, с высшим образованием, а то и ѵчеными степенями. З а неделю до Нового года мужчины прибывают один за другим. Все — какие-то начальники. Подъезжают к музею на казенных «Волгах», собираются в комиссии и заседают, решают вопросы. Наталья озабочена. Улыбающееся, но слегка побелевшее лицо. Сарафанов, нет-нет, и пробежит мимо директорской двери, он не понимает, о чем спор, и беспокоится. Вдруг узнает, что решается судьба Красной церкви. Он очень удивлен: ради чего яростно, как чью-то жизнь, отстаивать церковь, прокопченную снаружи выхлоп- ными газами, а изнутри — примусами, керогазами, ленивыми по- жарами? Прокопченную до черноты, просто грязную. Эта церковь — что бородавка на лице города. И молодая — ее д аже не успели освятить, как грянула великая революция. Наталья, видно, или помешана на церквах, или просто упряма. Такие церкви надо сносить без всяких споров-разговоров. А споры гремят ожесточен- ные, но время от времени за дверью взрывается смех. Натальины штучки. Она пользуется каким-то неведомым Сарафанову оружием. Но ничего не поможет — церковь взорвут. Плакать тогда, что ли? Ему кажется, что борьба похожа больше на игру — в перетягивание каната. Тянут ожесточенно, но все равно ведь в игре, и хохочут, когда «падают». В тонких руках Натальи странная сила. Сначала она одна против целого скопа представительных мужчин, потом к ней кто-то присоединяется. Наталья находит себе еще союзников, она уже пересиливает, к ней начинают перебегать с противопо- ложной стороны «каната», и, наконец, все на ее стороне. Высыпают в тесный коридор. Сарафанов глохнет от голосов, смеха. Только са- мый властный, самый волевой мужчина остался при своем мнении. Он рубит рукой прокуренный до синевы воздух, но на церкви это уже не отразится. Снаружи церковь почистили пескоструйной машиной, и она засветилась теплым цветом крови, а что там внутри делали, Сара- фанов не знал, он уже не работал в музее. Года два назад не вытерпел — толкнулся в дверь. Билетерши не было примостилась в тесных рядках, внимавших какому-то неслыханному пению. Пела капелла, камерная, без оркестра. Что-то старинное. Голоса взвивались по белым, как российские снега, сте- нам, разбивались о своды, дрожали, звенели... Сарафанов понял одно акустика была великолепная. Но само пение и публику, которая «ловила там свой кайф», не понял. Где там! Где ему понять умиление интеллигентных сограждан. У него совсем другая жизнен- 48