b000002161

...В столичном аэропорту сел на такси и быстро доехал до Курско- го вокзала. Как раз успел на электричку. В вагоне устроился у окна, повезло в толчее, давке. Он замечал: в большом несчастье везет в мелочах. Судьба, наверно, стремится подсластить пилюлю. З а окном в плывущих свежезеленых лесах среди трав висели белые грозди ландышей. Той, позапрошлой, весной принес Нине Фе- доровне букетик и больше ни разу ее не видел. Узлы развязываются сами. Но что-то остается на память — последний шелковистый узе- лок, и однажды — затягивается где-то на горле. Потому и перехва- тило в Крыму дыхание, когда зашел в продмаг: Нина удивительно напоминала Нину Федоровну. У обеих под широкими черными бро- вями продолговатые глаза и такой похожий быстрый взгляд. На обе- их белые халаты, а имя, так и вовсе, оказалось, одно. Ну и хватит общего-то... Да, и в больнице, и вот на юге он часто забывал о матери. Затме- ние от женщин. Господи, как будто они куда-то убегут! То есть, конечно, убегут к достойным и удачливым. Но им числа нет, способ- ным влюблять и убегать. Надо пожалеть свои изломанные ноги. Побежишь за ними и ошибешься ведь: слишком ничтожна вероят- ность точного выбора. Может, его истинная подруга живет в Костро- ме или в Краснодаре? Нет, истинная подруга Сарафанова жила в его родном городе, до этого в Житомире, потом — неизвестно. Его влюбчивость оттого, что ее нет рядом, оттого, что потерял ее быстро, за неделю, давным давно. (Звали ее Ксаной и вспоминать о ней вот-вот придет черед). Опять набегает туман на бедный материн лик. З а окном элект- рички проносятся полосы, их три, и они чередуются: леса, поля, селения. Жизнь тоже поделена на три полосы. Только детство вне полос. Детство — это целая жизнь. Последняя из трех полос: маленький аэропорт, молокозавод, больница, горводопровод — обрывается в бесснежном крымском городе. Посредине — неудав- шаяся семейная жизнь. Он старается стереть ее в памяти, но безуспешно, она — как переводная картинка в альбоме Колюнчика, сына: трешь пальцем — проступает яркая, свежая. А еще дальше и где-то глубоко внизу разбитая часть сарафановской жизни — пер- вая молодость. КОРОВЬИ ПЕСКИ Он отпер дверь своим ключом, ворвался вместе с ветром, выронил портфель и упал плечом на косяк: мать пила чай, ложечка прозрачно-красного варенья замерла у рта, задрожала. 36