b000002161

дед. Бабушки давно нет в живых, а матери дед об этом не расска- зывал. Дед продержался на ногах почти полтора года и слег — на- всегда, проводив дядю Мишу с Костей в тот незабвенный их приезд, когда Леша Сарафанов подрался из-за медали с Костей и получил от деда вожжами. В последние дни старика дверь к Сарафановым — нараспашку, и плывут в избу теплые молодые запахи весны. Приходят односель- чане, вроде по обыкновению, поговорить с дедом, а на самом деле — проститься. Дед лежит в белой в полоску рубашке, дыхание разре- зают жесткие хрипы, но лицо светится — слабо, правда, однако со знакомым медным отливом. Настроение у деда хорошее. Ох, как надоело ему быть бременем на семье! Он ждет своего часа, щурит пожелтевшие глаза. Мать в поле. Бабушка больше не плачет, орудует у печи ухва- тами и то и дело посматривает на деда глубоким запоминающим взглядом. У кровати умирающего степенно присаживаются бого- мольные старухи в черных платках. Властная, что сам поп, Аграфена, одеревенев острым лицом, требовательно ждет, в глазах — цепкость щупальцев. Сарафанов не понимает, что есть их приход к известному антихристу. Кара? А может, милость? Дед не отводит глаз, смотрит из снопа солнечных лучей. — Простите меня, бабы, — говорит, — что над верой вашей измывался. Хоронят деда третьего мая в светлое утро. Как старухи ни под- бивают бабушку отпевать его, она, изнемогая, отказывается: на все закон божий, а на мужа, пока на земле, — его собственный. Дяд я Миша с дядей Федором дожидаются выноса в саду. Разговаривают тихо, непонятно о чем. Но н е о д е д е. Сарафанов в сторонке у плетня льет мученические слезы. Ему невыносимо и от погибающей любви к деду, и от обиды за него: как может дядя Миша в т а к о й день говорить о чем-то постороннем? Почки на старых яблонях с наклюнувшимися зевами. Кроме Сарафановых, только у двух колхозников сохранились полностью яблоневые сады. Много яблонь порубили, чтобы не платить лишний налог. Теперь и этого налога нет. Д яд я Федор жалеет, что не все яблони сохранил у себя на участке. Д яд я Миша интересуется: — А сколько ты оставил? Половину? — И мгновенная летучая улыбка садится на лицо отставного полковника. Они перегляды- ваются, понимают какой-то скрытый от мальчика Сарафанова сигнал и уходят в дом. Выносят дедушку. Разбегаются облака, и солнце чиркает лучом по красной домовине. Музыканты медлят, переминаются с ноги на 20