b000002161

Жена нервничала: черно-белый пришелец мог стать предметом мелких ссор, размолвок. А разве не хватает их и так в совместной жизни, прогорающей со временем подобно ночному костру до самой земли?.. Зябко, тоскливо, темно и ничего уже не видно под рукой, чтобы пропитать костер до восхода солнца. А явление нового утра — жидкая розовая полоска — никак не разгорится... В одну из пятниц, обычных уборочных дней, жена стирала пыль по верху серванта. Тряпка зацепилась за что-то, жена по- тянула за конец, и вцепившийся в тряпку Казик упал прямо на нее. «Уф! — переведя дух, заговорила она. — Уф! И откуда ты свалил- ся на мою голову? И скажи на милость...» А котенок поводил ушами у нее на груди. Вскоре я наказал проказника за разодранные обои, обидно, ведь совсем еще свежие. Все получилось в пылу, и Казиковы уши тоже пылали. На диване он водил по ушам мокрой от слюны лапой, но никак не мог погасить. Я опустился рядом на корточки, и, вот уж действительно, на душе заскребли кошки. Кажется, больше я уже не наказывал его. Никаких зароков я, конечно, не давал, кануло в лету времечко бурных зароков и обе- щаний себе, которое наступает позади кипящих молодых клятв дорогим людям, и уходит также незаметно, перелившись в иное, бегущее теперь не где-то рядом, а прямо через тебя время. Тут уж не до зароков, только бы уловить душевный переход. Не могу отде- латься от мысли, что и Казик уловил его. Вечером я исповедался жене в грехе. Самое скромное воз- вышение другой души как бы возвышало ее самое. По-видимому, она была и мне же благодарна, а Казика похвалила так: «Какие у тебя длинные уши! Ты что — летучая мышь?» — И, помогая лечению, подула на стрельчатые уши. Кажется, был уже не вечер, нет, и вот-вот собиралось наступать утро. Время не стоит даже в самую глухую ночную минуту, когда из пространства изъяты не только его зрительные приметы даже непрестанно плывущие по горькому небу города птицы, но и звуко- вые — д аже порхающий ход часов, исчезает и замирает все, на чьих крыльях несется время, и все-таки никогда больше, как ночью, не ощущается так его стремительный гон. Ну да это предмет для особого разговора. Что до Казика, время шло отнюдь не даром. Доверившийся нам зверек окреп, и тут схали проступать привле- кательные черты. — Ты посмотри, — говорила жена, перебирая заблестевшую с не- которых пор шерстку. — У него в черной шерстке пробивается белая. Надо же — как седина. А черные очки, оказывается, очень шли ему, личили, по выра- жению жены. Глаза ярко-желтого юного цвета были нежно огра- нены изнутри, и зрачок, на обычном свету похожии на семя подсол- 211