b000002161

на дядю Федора: «Почему не раздавил, почему в землю не загнал? Ну только бы по пояс. А?» И потом будет еіде... Через несколько лет. Учитель истории скучно рассказывает о Древнем мире — о беспрерывной цепочке войн, где армии словно неживых солдатиков гибнут бессчетно и бескровно. Не волнует. Но жгуче волнует минувшая война, и Са- рафанов с соседом по парте Ильюшкой Родиным рисует танковый бой, они упиваются сражением, толкают друг друга локтями и воз- вращаются в послевоенный мир, только когда все танки разом взвиваются и исчезают — сражением на двух листочках завладел учитель, стоит рядом с Сарафановым, закупорив ляшкой пространст- во между сиденьем и столиком парты. Сарафанов замирает. Тупой приспущенный нос, как бомбардировщик без опознавательных знаков, блуждает над сражением, развернутым на листочках в кле- точку. Потом двумя пальцами учитель задирает ему подбородок. Надолго запомнил Сарафанов этот впившийся в его лицо взгляд. Шум поднимается небывалый. Почему-то больно, как при выкру- чивании рук. Ильюшка знает, что провинился преступно, но не понимает, в чем именно, и ревет. Сарафанов догадывается, что рисовать танк с красной звездой горящим нельзя, но не понимает — почему нельзя, как будто наши не гибли, и в восемьдесят один дом села не пришли похоронки. Д а и на листочках горели только два наших танка, а фашистских — семь и погибло бы еще болыне — не помешай учитель. Мать вызывают в правление. Сарафанов томится на крылечке У закрытой двери. Дяди Федора нет, ругает мать заместитель председателя. Он — чужак, недавно в деревне. У него плоское отечное лицо и маленький рот. Сарафанову боязно за мать, и вот-вот он ринется на выручку, но дверь тихо, сонно поворачивается на пет- лях, и показывается она, берет его за руку и уводит. Почти у самого дома встречают дядю Федора. Он изумлен: как? мать вызывали в правление? он же ведь все уладил... Мать усмехается^ а что тут улаживать? взрослые люди, а понятия меньше, чем у детей; ну ладно, те, двое, она их не знает и знать не хочет' а он-то, дядя Федор, он ведь сам воевал... «Эх, ты, Федор Половин- кин!» — горько говорит она. Сцепленный рот дяди Федора мелко- мелко прыгает и никак не может разлепиться, лицо синеет и тоже начинает дрожать, как талая вода на ветру. Наконец он несмело протягивает руку и сжимает матери локоть, как будто не его, а ее надо теперь успокаивать, и удаляется по весеннему жидкому снегу. Сарафанов взбешен, он хочет наброситься с детской руганью на мать, но что-то ему мешает. Может, клокочущие и непроливающиеся слезы? Он ведь любит дядю Федора, его нельзя не любить: с ним можно забраться в кабину только что полученного трактора про- катиться на газике, потолкаться в гараже, подработать на пастбище, 18