b000002161

не имеет права на счастье для одного себя». Так перевела эту фразу подруга жены. Что-то — неожиданность ли напоминания, дослов- ность ли перевода — делало выражение упругим, объемным, звеня- щим. Я долго слышал восходящие эти звуки. По возвращении домой в единственном за все время знакомства письме тому, дорогому человеку, который умел помогать и поэтому никогда не сочувствовал на словах, я выписал выражение (конечно, со ссылкой на источник) и, уже отправив письмо, пожалел о содеянном, ибо в применении к на- шим отношениям фраза звучала так: «Вы не имеете права на счастье для одного себя». О, это он прекрасно знал. А собственное счастье?.. Кажется мне, он вообще отвергал счастье для себя, хотя себя же, знаю, уверял в обратном. Теперь, когда разыгралось в нашем дворе внезапное горе, я опять вспомнил его признание, прямо противопоставленное высказыванию великого человековеда. «Я почувствовал себя виноватым в том, что не знал, до какого края может дойти человек», — сказал он. Досто- евский мучился своею виной перед всеми страждущими. Бессильный помочь, я, может быть, впервые остро и по-настоящему понимал мно- гожды и гениально доказанную тезу. Я был виноват перед семьей с первого этажа, неопределенность и смутность вины ничего не могла оправдать. Стоило ли говорить, как тяжело было встречать в эти дни сосе- дей, видеть их горестные лица и слышать неизменное проетодушное приветствие. Еще жалость, которую почему-то любят называть уни- зительной... Погибшую я едва знал. Помнютолько озолоченную жар- ким солнцем челку (так, отдельными прядями, выгорают волосы у мо- лодых женщин), грациозную фигуру, без ожесточения, едва ли не ве- село летящую на выручку своим. Теперь, к концу апреля, она без малейшего движения лежала в квартире второго подъезда, а брат и невестка несли в четырех руках кур на ее поминки. Рассыпавшиеся веером голубоватые куриные головки скользили по их ногам, и я ду- мал, что им действительно всегда будет хуже, чем мне, а детям их горше, чем единственному моему ребенку, а еще недавно усомнился было в этом. Как ни расплывчато, как ни туманно будущее у каждого, все-таки оно имеет определенные границы с той и другой — лучшей и худшей стороны, переступить которые мы почти не в силах. И вот эта фатальность, по-видимому, тоже выплескивала едкое, жгущее душу ощущение вины. Вечер того дня, когда семья с первого этажа похоронила дочь, сестру и золовку, как и подобает в апреле, выдался очень темным. Сокрытое тучами небо казалось вязким, как трясина, способная засосать в себя любого. Я куда-то ходил и только остановился на крыльце, чтобы покурить, как передо мной, явившись сбоку, из того подъезда, оказалась старшая хозяйка. Она была темнее вечера и да- же неба. Но, как всегда, мгновенно поклонившись, она поздоровалась. 182