b000002161

гулах, стало быть, сидел часто. Музыка играла и по мне. А за день, за два до похорон по квартирам ходила женщина с первого этажа нашего подъезда, собирала деньги на венки или еще на что — уж как скажет. Невысокая, плотная, она гипнотическим голосом говорила нам, кто почил, обрисовывала черты внешности, если мы не могли вспомнить, а то и посвящала в биографии, и стано- вилось ясно, что лучше нашего покойника нет. Добро светилось в выцветших глазах ее. Она уже была на пенсии, и ее последнее учас- тие в судьбе усопшего заключалось еще и в том, что она несла по двору те же венки, а на кладбище, как правило, провожать не ездила. Я невольно и давно присматривался к ней, к ее семье. Муж, го- раздо старше ее, был маленького роста, но как-то язык не поворачи- вался назвать его старичком, нет, старик, с нажитым горбом, криво- ватыми ногами, которыми он твердо и молча попирал землю. Впро- чем, он любил или испытывал потребность присесть на корточки в тенечке, будь то складская стена или козырек крыльца. Очередясь у магазина по приему стеклотары, он садился на суму с посудой, обязательно закуривал, ни на кого не глядел и не вступал в разговоры. Глаза старика смотрели в первые попавшиеся точки на лицах, домах, деревьях, подрагивали, а интереса не испытывали никакого. Но мысль текла. Никто не знает и вряд ли когда узнает, что же это за мысль мерно, спотыкаясь, проходила в них. Следуя мимо или стоя в той же очереди, я неизменно здоровался, но он редко отвечал на приветствие и даже не менялся в лице. И так мне станови- лось жаль старика, который отрешенно сидел на сумках со своими бутылками, удалившись так далеко, что ничего не слышал или не же- лал слышать. Впрочем, в этом желании угадывался норов, и никто не емел подшутить над ним, ибо сидел человек, проживший жизнь и знающий о ней так, как никто другой знать не будет. В жару старик ходил в голубой всегда чистой майке, а до на- ступления тепла в линялом пиджаке, коричневой шапке и кирзачах, аккуратно огибавших грязь и лужи. Словом, чистоту он блюл, и суп- руга, я думаю, не имела особых хлопот, обихаживая его. Норов другое дело. За него старик, видимо, получил автономию от семьи и жизни. Не меньшей автономией пользовался и сын, перенявший родительский норов. Так, он был добр и покладист, на нем безусловно лежала печать работящей и бедной семьи, однако, стоило ему выпить, как норов брал верх. К нему являлись такие приятели, которым явно потрафила не доброта его, не норов, а причудливая смесь этих ка- честв. Подгуляв, они выламывались из квартиры на первом этаже, веселые и задиристые. Сын-хозяин выходил провожать. Следом вы- пархивала жена, бледная молодая женщина с темными в пол-лица уговаривающими глазами. Молчаливая мольба ее нередко оказыва ла действие, и он останавливался на крыльце. Но рыжеватыи чуО стоял, как петушиный гребень, огонь разливался по щекам, а прия 177