b000002161

я был растроган, и ни одного слова ни на мой, ни на его счет не сорва- лось у нас. В этот же вечер он посадил меня за другой стол, где случилось восхитившее меня знакомство, тоже славное и бескорыстное. Он знал толк в случайностях. И вот, когда мы так сидели, он, заговорив о чувстве вины, рассказал одну ужасную историю падения человека и наказания другим. Пересказывать ее я не вправе. Замечу только, как он осмыслил все. Он сказал, что почувствовал себя виноватым, но не по Достоевскому, не за то, что на земле столько неоправданных страданий. «...Я ощутил вину за то, что не знал, до какого же края может дойти человек», — сказал он. Жизнь осмысливалась им, на- полнялась содержанием, часто непохожим на то, что неслось в потоке, было вполне узнаваемо и, вроде бы, противопоказано раздумью. Но — пора вернуться домой. Наш девятиэтажный дом торцом упирается в такую же громад- ную домину. Высоченные безгрудые стены (балконы выходят на ули- цу) коллективных жилищ с двух сторон и глухая стена солидного склада с третьей образуют тесный дворик. Сейчас, летом, тут резвят- ся отрядики маленьких детей, группы пенсионеров противостоят группам подростков, играет гитара, в чьих-то окнах гремит джаз, шепчутся бывалые мужички, ораторствуют жильцы, которых в семьях давно никто не слушает, одних кричат домой, других вызывают во двор. Воздух гудит, переливая множество звуков от плача до хо- хота, все смазано, расплылось, и только костяшки домино весело и мерно отстукивают течение времени и жизни. Я думаю, человек может не только привыкнуть ко всему, боль- ше — привыкнув, он способен полюбить все, лишь бы в основе пред- мета любви лежало мирное, ничем сознательно не угрожающее ему. Я полюбил двор, ставший некогда таким же моим, как и других жителей двух домов. В каждом доме более ста квартир, как бы два села проживают у нас. Д ва села из двухсот дворов — а здесь двор один, замкнутый, как упоминалось, с трех сторон. Моя семья живет в последнем подъезде дома, за углом которого выезд на проезжую часть, и мимо наших окошек движутся все кортежи — свадебные, похоронные. Свадебных было много, когда мы только переехали, а сейчас — нет, или все переженились, или чего-то ждут. Хоронят же часто, осенью и особенно весной. Я знаю жителей больше в лицо, да и то мизерную часть, лично же знаком с единицами, поэтому мне, наверно, тут легче, чем тем, кто общается со всеми и вся. Но каждый раз в апреле, когда форточки нараспашку и ветер отодвинет шторки и грянет, как будто под самыми окнами, похоронная музыка, пронзит насквозь почерневшее жилище и сердце, я вздрагиваю. Кажется, музыка играет здесь, в моей квартире. Перефразируя столь ценимое Хемингуэем изречение можно сказать: не спрашивай никогда, по ком играет музыка, она играет по тебе. Я работал по суткам, дома, в от- 176