b000002161

в далекий поселок по своей врачебной надобности. Вернулся через день здоровым. И это был далеко не единственный случай в его практике. Лишь после развода с женой месяц назад он не пред- принял ничего — лег спать и спал мертвецки. Да, собственно, разве- лись они давно, но Елена умела заполучить его назад, заполучала несколько раз. Теперь разошлись окончательно, бесповоротно, и дети будут больше с ним. Ничего не предприняв, он так же крепко уснул с вечера, узнав, что его назначили начальником огромной больницы. Он больше всех ж аж д а л перемен, — говорили в его сне люди на трибунах, — ему в руки и все больничные карты. Так что оперировать, то есть делать то, без чего он давно не мыслил свою жизнь, теперь уже почти не придется. Вот эти перемены он скрыл от Оли. Потому что дело в ней, а не в нем. Ей сейчас не надо знать его частную жизнь, которая вообще не касается никого. Он научился все, д аже свое бессилие, превращать в силу. В детстве, кроме ночи на кладбище, он совершил еще несколь- ко подобных, как выяснилось, подготовительных для судьбы поступ- ков. Один был связан с Наденькой, а другие вообще не стоит и не время сейчас вспоминать, ибо скоро рассвет и ему пора уезжать. Но вот — последний, запоздалый, когда он уже относился к своим выходкам с иронией и превозмогал свои да и чужие неудачи целенаправленными делами. На середине моста он вскочил на желез- ные перила и прошел десять отсчитанных сердцем шагов в звенящей над речкой вышине. Он был уже не взрослым мальчиком, но блестя- щим студентом-медиком, умел, казалось, препарировать все, даже не материальное, д аже страх (последнему, к несчастью, обучил и Олю). Когда он вернулся, первое, чтоувидел, было Олинолицо в том же зеркале. Высокое зеркало так и стояло посреди комнаты и при от- крытых дверях позволяло созерцать и прихожую, и смежную комна- ту, и кухню. И всегда, помнится, в нем было много света. Покосив- шийся свет горел в тот вечер на кухне, как раз над Олиной головой. Свет, похожий на искрящийся пар, а в нем прелестный овал лица с выражением бесстрашной жалости. Он потребовал ту казенную бумагу, пришедшую на ее имя, он знает — зачем... Бумажки уже не существовало, но он не верил, рылся в муравкинском секретере, швырял какие-тотетрадки, листочки, злился ужасно. Вышла из кухни Оля, приложила палец к губам, кивнула на дверь в «девичью», где спала Наденька: «Сударь, пора вам знать, вы не ребенок, сон девичий так нежен и так тонок...» Стих появился экспромтом, и она тихо засмеялась, сразу стало легко, и засмеялся он. Проклятая бумажка действительно перестала существовать. Он поверил, что она легко пережила удар, что это просто недоразумение и впредь все пойдет как по маслу, ведь ее диплом был не просто заявкой на значительное 170