b000002161

ния? Но страданий нет, потому что уже почти нет ощущения себя. Нет, это уже слишком. У Оли какие-то деформации в так называе- мой ду-ше, поэтому он и бессилен. Где искать неуловимую нашу душу? Поднаторевшие в переживаниях люди считают, что место ее где-то рядом с сердцем. Там холодеет, горячеет, наполняется тяжестью, дрожит от восторга. Борис грустно усмехнулся и тут же вспомнил свои детские ощущения, отчаянные протесты против вредоносного бессилия. Эти детские протесты как будто не имели отношения к делу (ведь тут он был бессилен), но, как верилось, оказывали вол- шебное, прямо оживляющее действие. Протестов было несколько. Один первый и самый замечатель- ный относился к болезни почти впавшей в беспамятство Оли. Тем летом мать впервые забросила восьмилетних близнецов к бабушке. Олино недевчоночье мужество уже робко заявило о себе, словно зная свою будущую роль в ее жизни, и на первых порах подкузьми- ло — скарлатина зашла слишком далеко. Олю даже в больницу не забрали. Дед находился в своей последней экспедиции. У смятой, горячей, как речной песок, постели остались два бессильных чело- века — маленький старый доктор и плачущая Наденька. А третий не остался, сказал, что пошел ночевать к приятелю. Ночь восьмилет- ний Борис провел не у приятеля, а на кладбище, притулясь у зарос- шего ледяной травой могильного холмика. Могилу Муравкина не нашел в темноте, да и над прахом известного насмешника было бы не так страшно, а Оля могла поправиться только при условии, что он сумеет превозмочь не испытанный никогда прежде страх. Он превозмог, смял, как пучок ледяной травы в кулаке. Уже задрожал в вершине черного дерева первый розовый блик, как откуда-то сзади послышался мерный топот, все ближе, ближе... еще миг... Борис приподнялся на остекленевшем локте: перед ним стоял, всхрапывая, стреноженный конь. Оля так .и не узнала, кому обязана своим спасением, кто пре- возмог смерть. А бабушка позже с улыбочкой на губах проговори- лась, что ночь кризиса он провел у приятеля. Но Олю, и так-то никогда не ворошившую обид, уже никто не мог обидеть, тем более, он. Она еще крепче привязалась к нему, рвалась от липнувших маль- чишек. А старое кладбище вскоре снесли, сделали сквер, первое время там д аже буйствовала танцплощадка. И было так жаль, так жаль могилу Муравкина, вообще последние людские пристанища, но едва ли не сильнее — свой оказавшийся, как и ожидалось, живи- тельным страх. Взлелеянный в памяти страх, вдруг так грубо растоп- танный. Гордый, осмысленный впоследствии принцип превозмочь, по- ставить себя в наихудшие условия при неудачах,^ а тем более, бессилии — остался на всю жизнь. После не спасшей больного опе- рации он сам занемог и с температурой за тридцать девять полетел 169