b000002161

и обламывается на ее мягких и теплых, как застывающий воск, губах. Небо и земля соединяются, нет, сшибаются на краткий устра- шающий миг. Высекаются смерть и загробная жизнь. Шатается под потолком лампочка, парной ветер клубится у дрожащей форточ- ки. Трепещущая тень бабушки падает ниц под иконой. Густой бас деда, потрескивая, как сучья, доносится с задов дома, масляно- голубой свет срывается с распахнутой двери и обдает бабушку, на порог восходит дед и на миг останавливается в обрамлении дверного проема. Бабушка распрямляется — гибко, высоко, — зве- нит ее радостное «наконец-то», и обессилевшая жизнь приходит в стремительное крутое движение. Маленький Сарафанов перестает слышать и видеть и тихо уплывает на печи в крепкий сахарный сон. Позднее утро высвечивает в углу избы золотисто-коричневое, трепетно изумленное, лупоглазое — теленка. Сарафанов гладит его по мягкой текущей под руку шерстке. Дед еще не ложился — ждал пробуждения внука. Матери и бабушки нет, они на ферме. Сарафа- нов с восторгом смотрит на теленка. Течет молочная река в кисельных берегах. Из теленка вырастает сгіравная буренка Зорька, добрая, преданная, с тугими, как луки, рогами. Молоко — хоть разбавляй, жир застывает на губах. В сметане ложка стоит — не шелохнется. Молока пруд пруди — в кринках, банках и кастрюлях, заполнило ведра. Дед в последние дни разговорчив и д аже слегка хвастлив. Оттопыривает сизоватые губы, важничает: «Куды б молоко девали, кабы налог не выручал». Леша Сарафанов гордо замирает от услышанной правды: «Воровать да торговать Сарафановы не умеют, вот зарабатывать да проматы- вать они мастаки». Но законы времени всеобщи и выше желаний. Забирают Зорьку в колхозное стадо. 'Грижды она убегает: ловчится, как собака, и прорывается с улицы на свое подворье. Мать повязывает ей на шею толстую грубую веревку и снова уводит на ферму. Дед пыхтит и не выдерживает, рявкает и, как полагается, кулаком — по столу: — Все, лопнуло мое терпение. Зорьку боле не трожьте. День проходит, другой, неделя. Пьют Сарафановы жирное неразбавленное молоко. Является к ним председатель. На пороге долго водит по влажной тряпке подошвами кирзовых сапог. Дед не белеет, не темнеет, мраморное лицо слегка усмехается, но страш- на каменная усмешка: — Пожалуй к столу, Федор. Молока отведай, такого, чай, лет пятнадцать не кушал. — Та-ак... — Председатель опускается на кончик лавки. Водянистые глазки мутны от злости, но отвечает спокойно, только чересчур громко: 15