b000002161

хоть в рогоже, но соколом. Крепко подгуляв, становился нерассу- дителен и излишне крут. Первая жена деда на свой страх и риск, говорят, ездила, бывало, в Москву встречать его. Точно подгадала лишь однажды — дед как раз выполнил работу и взял ее с собой в контору, а там вручил почти весь расчет. Она — деньги в узелок да, разиня рот, — на рынок. Облюбовала товар, а узелка-то, хвать, и нет. Несчастная крестьянка от прилавка не успела отойги — тут и померла. Вот и случилось, что сие трагическое обстоятельство вызвало через годик-другой на этот свет по очереди их отцов. Так рассказывают. Дед женился на бабушке. Молодой тогда красавец-вдовец — на бедной невидной девушке. Она в Москву за ним не кидалась, поджидала дома у ворот, помогала сползать с тройки, а после — с машины. Пил дед еще много, но жили душа в душу. Видно, знала бабушка, что скоро пройдет у деда предзапойная тоска и сумеет он себя остановить. Она была страшно богомольная, дед же — ере- тик, каких мало. Когда закрывали церкви и разорял их всяк, кому не лень, дед притащил во двор огромную дубовую икону, смастерил из нее дверь и еще голубой краской окрасил, а в войну — всему селу известно — скручивал цигарки из листов божественных книг. Не то что безобразничал, просто не имел веры и по себе знать не знал, что она такое есть. Вот две эти перекладины — пьянство и богохульство — и скрепились намертво в бабушкин крест, и несла она его безропотно. И всегда они — это Сарафанов сам помнит — о чем-то говорили, говорили... Война, нездоровье, отцовский долг поддерживать семью вот-вот обязанного погибнуть воина да, наверно, раныне всего долг перед бабушкой, внуками — и отвернул- ся дед от милого в молодости зелья. Сарафанов открыл себя уже после войны на пятом году жизни. Через запахи сена, земли, хлева, березового веника, сосновой струж- ки. Через деда открыл, через его медное после банного пара лицо с расчесанной костяным гребнем сивой бородой, через его навсегда уже чистые глаза, из которых тек желтоватый взгляд, хоть и насмеш- ливый, но слегка придавленный неведомым камнем. И в широкой груди деда шатался камень, колотил по сердцу и — нет-нет — сши- бал старика с истерзанных ревматизмом ног. Сарафанов отчетливо видит убранную, как к празднику, горницу, пол, расцвеченный шершавыми теплыми половиками. Глубоко за полночь, а в избе никто не спит. Мать штопает носки на хрупком шаре перегоревшей лампочки, укалывается, и пухлые щеки ее вздрагивают и превращают свет из голубого в розовый. Дед лохматит свою проседевшую насквозь гриву и, выдавливая из прочных половиц протяжный скрип, вышагивает за дверь. Бабушка замирает в поклоне богу, и слово молитвы истончается 14