b000002161

которой, чем дальше, тем больше чужды наши желания и чувства, развешивают мудрые картинки. Наш брат, по существу, теперь свободен от семейных уз. Без улыбки, без боли вглядывается он в мир. бывшей жены и не хочет нарушать его, ибо в нем, в этом полусумасшедшем мире столько же логики, сколько и хаоса, как в любой незадавшейся жизни. В об- ществе другой жены куда приятней. В ней все другое — вязкие глаза, высокая стройная фигура, голос, шепчущий: дружок мой милый, ласковый, не грусти так, в жизни есть столько радостей, не отказывай же себе в скоротечных наших праздниках... Тем более, что тебе скоро пятьдесят. А ведь, кажется, в пятьдесят майор у вас уходит в отставку? Не нужно преждевременно падать духом, есть шанс, справедливый, получить повышение. Надо только не медлить, найти высокопоставленного человека. Как-то в редкую встречу, когда затевался обмен садово-ого- родным опытом, брат обмолвился (Савичеву), что ездил с поклоном к Фалееву, дяде по материнской линии, весьма влиятельному, но, увы, штатскому лицу. К армейской среде дядя не имел ни малей- шего отношения, о чем племяннику было заявлено прямо, были высказаны кое-какие наставления. Ради достижения цели требова- лось прежде всего забыть, что он неудачливый Савичев и полностью переродиться в Фалеева. При твердом сердце это не так трудно, племянник уже знает, все последние годы он и хотел родиться заново — в фалеевской рубашке. Так рассудил его дядя (а мой отец). Брат немедля взялся за осуществление полученных советов, но, разумеется, по-савичевски горячо, нерасчетливо. Отношения с уходящим в отставку начальником быстро накалились. Не столько вина, сколько беда наша — помним больше не годы, а последние минуты, последний поступок, последние слова. Надо ли говорить, что уходящий в отставку полковник, не злой, скорее д аже добрый, любивший нашего брата, не поддержал его, как требовалось. На пятидесятом году жизни, перед тем, как самому выйти в отставку, наш бедный брат натаскивал в работе своего нового начальника, более молодого и удачливого офицера. Ушел окончательно из семьи, но не с твердым сердцем, а и тут разделив его напополам. Еще три остававшиеся года продолжалось это погибельное раздвоение на Савичева и Фалеева. Всему виною — переход, — без сомнения, так думал идущий впереди меня Савичев. Мы перешли с дороги к воротам кладбища, и тут офицеры завладели нашей горькой ношей. — Значит, по-твоему, виноват переход, — повторил я вслу встряхивая затекшими руками. — Не буду спорить. Только учти: вы, Савичевы, никогда не могли понять Фалеевых. Правда, вы думали о нас, рассуждали, но понять так и не смогли... 138